Чтение онлайн

— Катенька, я хочу наконец увидеть твоё лицо.

Слишком ласковый голос не предвещал ничего хорошего, но я была вынуждена обернуться.

Граф сидел на полу, скрестив ноги под полотенцем, и держал раскрытым альбом для рисования. В правой руке дрожал карандаш, выстукивая по бумаге нервный вальс. Я вновь уронила полотенце, но ноги отказывались сгибаться, я окаменела.

— Катенька, ты можешь укрыться. Мне нужны лишь твои глаза, — говорил он вкрадчиво, как с ребёнком, и русские слова в его устах теперь казались мне более музыкальными, чем прежняя французская речь. — Я мечтаю дописать крестьянку, как только окажусь в своей парижской мастерской.

— Вы же обещали не писать мой портрет, пока я…

Я не смогла произнести слово «жива». Ноги подкосились, и я осела на пол.

— Та, которая начинала мне позировать, умерла как раз сегодня. Так получилось, что ты, Катенька, очень похожа на ту Кэтрин. Страшно походить не на себя, а на кого-то другого… А иногда смертельно опасно. Пусть лучше это сходство видит только художник, даже такой никудышный, как господин Сенгелов.

— Антон Павлович, — я с трудом произносила имя, которое щипало язык похлеще мексиканской сальсы, хотя вновь не знала, что собираюсь сказать — быть может, уточнить, является ли моё позирование платой за его услуги по моему спасению. Или же меня ждёт что-то ещё?

— Ты так легко запомнила моё имя, потому что оно Чеховское? — слащавая улыбка, заставляющая сердце бешено биться, и глаза — стальные, мёртвые, жестокие. — Да, да… У меня со всех сторон литературные тёзки, да мало проку с того! Сочинять истории я не умею. Я — художник! Художник-самоучка, курс я так и не закончил в связи с катастрофическим безденежьем, которое занесло меня сначала в Ново-Архангельск, а затем в колонию Росс. Но эту скучную историю одного неудачника Антуан дю Сенг постарался забыть и не желает вспоминать. Её мог бы рассказать Габриэль, но раз он спас тебя своим появлением в спальне миссис Винчестер, то теперь явно не пожелает убить скучным рассказом… Поверь, в жизни Антона не было ничего интересного, была лишь нищета и грязь, которые сделали его беспринципным и мелочным, иначе бы он не выжил. Мне нравятся твои глаза. В них столько жалости к себе. В них столько страха передо мной. Сумею ли я забрать их от тебя и оживить на холсте, чтобы мои старания не пропали даром? Я выкинул твою одежду, Клиф забрал твои волосы, но достаточно ли этого? Или ты ждёшь, когда кто-то заиграет на дудке, потому что ты уже не можешь иначе?

Я не заметила, как пропал из его рук карандаш. Теперь он приложил к губам мою дудку, которая до того лежала в пакете вместе с поводком, и заиграл, и я сразу почувствовала желание вскочить на ноги и вскочила, боясь, что, как в сказке, граф заставит меня пуститься в пляс. Но нет, я спокойно подошла к нему и схватила дудку, желая забрать. Только он держал её слишком крепко, и дудка треснула под моими слабыми пальцами.

— Я рад, что ты сломала её сама.

— Это был подарок, — я почувствовала на глазах слёзы и увидела заботливое лицо Габриэля, но тут же получила звонкую пощёчину, от которой чуть не отлетела к двери.

— Он спас тебя однажды и только однажды там, в особняке миссис Винчестер. Остальное — моя заслуга. И я хочу, чтобы ты уяснила себе это раз и навсегда. Дрянь!

Альбом и карандаш валялись на полу, но граф не поднял их, лишь схватил с пола соскользнувшее полотенце и ринулся обратно в ванную, чтобы пройти к себе в спальню. Потирая щеку, я нагнулась к альбому. Как же хорошо он рисовал! Это была неприкрытая зависть.

— Это моё! Отдай!

Граф облачился в новую тройку, затянул галстук, оправил манжеты. Только улыбку не надел. Глаза его метали молнии, и я лишь сильнее потёрла щеку, проверяя, на месте ли зубы. Он выхватил альбом и уже повернул ко мне спину, но вновь обернулся, и я уткнулась носом ему в грудь. Тяжёлая рука легла мне за затылок и стянула волосы, будто готовилась снять скальп.

— Не испытывай моего терпения, я перестал контролировать себя. Ты разбудила во мне живого человека с его обидами и злостью. Я никогда прежде не поднимал руки на женщину, никогда… Нет, я вру, — теперь его пальцы сжимали мне щеки, заставляя приоткрыть губы, будто в ожидании поцелуя. — Однажды я ударил женщину, женщину, которая подарила мне жизнь. Я ударил собственную мать за то, что она не вышла замуж за моего отца. За то, что я на всю жизнь остался байстрюком. Я никогда не знал, что отец раньше был женат и что жена его умерла в родах, родив мёртвого ребёнка. Мы жили в Пскове, в небольшом доме, и я никогда не понимал, что мать иного сословия и на самом деле всего лишь экономка — мне казалось, что она просто не доверяет челяди и потому желает за всем следить. В семь лет меня отправили в пансион, потом меня забрала к себе тётка в Петербург, чтобы я учил двух её сыновей, потом я поступил на курс живописи и вернулся домой лишь на похороны отца. Он оставил мне письмо, в котором уверял, что безумно любил мою мать, но так и не склонил её к замужеству, потому что та не считала себя ему ровней. Там были бумаги, в которых он признавал меня сыном и оставлял наследство. Я швырнул это письмо в лицо матери и, не знаю, как дотянулся до её лица. Мне было стыдно. Настолько стыдно, что я выбежал, не простившись, и на собственной лошади добрался до Петербурга, бросил курс, сменил имя, потому что мне казалось, что все знают про то, что я байстрюк… Наследства, как сама понимаешь, я не получил. Тётка позаботилась о том, чтобы прикарманить все деньги брата. Матери я больше не видел. Даже не знаю, когда она умерла и где доживала последние годы. Я скитался по чужим домам, прикидываясь студентом, но воспитанники мне быстро надоедали. Я пытался рисовать в театре. Однако ни одна постановка, в которой я работал, так и не получила одобрения цензора. Где меня действительно ценили, так это в Кунсткамере, потому что я хорошо делал чучела. Там меня и заметил господин Врангель и забрал с собой в Ново-Архангельск, а потом в Калифорнию, откуда я уже не вернулся…

Наконец граф отпустил меня и по счастливой случайности я рухнула на кровать, а не на пол. Он отвернулся, но я знала, что уходить он не собирается.

— Нет, продолжения не будет! — граф остался стоять ко мне спиной. — Тебе не нужно это знать, а мне — вспоминать. Ты не станешь писать роман, потому что не сумеешь запустить мельницу на первой странице. Не сумеешь. Тебе жалко меня, а я не достоин жалости. Никто не достоин жалости. Особенно ты, потому прекрати себя жалеть.

— Антон Павлович, отчего вы помогли мне? Оттого, что я тоже русская?

— Нет, — он медленно повернулся ко мне, но не сделал и шага к кровати. — Потому что я — русский. А мы, русские, любим бедненьких и сиротинушек. Мы получаем удовольствие от помощи униженному, потому что нас не научили радоваться чужому успеху. Ему мы только завидуем. Ну вот заставь меня позавидовать тебе, потому что жалеть тебя я устал. Смертельно устал.

Он вновь ухмылялся, став прежним графом дю Сенгом. В нём не осталось ничего от Антона Павловича Сенгелова, который чуть ли не рыдал в моих объятьях ещё минуту назад.

— Так вы никакой ни граф, Ваше Сиятельство, — попыталась улыбнуться я.

Он поднёс палец к губам.

— Никому ни слова. Это наш с тобой маленький секрет. Графом не был даже мой отец, а я, получается, даже не дворянин. Только Пушная Компания этого не знала, а так бы комендант приказал просто высечь меня за казнокрадство, а не отправил на суд в Архангельск. Господину Сенгелову удалось сбежать с корабля в Монтерее и больше его никто не видел.

— Так будет продолжение истории? — в моих глазах явно светилась надежда. Его лицо смягчилось, он стал прежним, из тех трёх прекрасных дней, которые предшествовали злосчастному музыкальному салону в особняке миссис Винчестер.

— Нет, Катенька. Поверь, ты не хочешь этого слышать. Каталина зря рассказала тебе про ребёнка.

— Мария-Круз — это та женщина, которую вы любили при жизни?

Лицо вампира на миг стало неподвижным, но потом губы сложились в ответ «нет».

— Расскажите мне о ней. Я хочу ей позавидовать.

— Тебе не надоело завидовать, а? То Джанет, то Аните…

— Теперь я знаю имя, — я пыталась улыбаться, видя добрую улыбку на его лице. Я не знала, зачем мне эти знания, я просто хотела почувствовать его рядом, прежним, заботливым. Только длинная беседа бок о бок на этой кровати могла вернуть мне спокойствие. Он вдруг стал безумно близким, заговорив по-русски, и я не могла понять почему…

— И больше тебе не следует знать ничего. Впрочем, я могу сказать тебе, что все мои женщины были жгучими брюнетками, потому ты бы не имела со мной живым никаких шансов. Я предпочитал рисовать углём, — он замолчал на мгновение. — Ложись спать. Я подниму тебя в полночь, чтобы ты не спешила на таможне с моими документами.

— А машина? — Я чуть не вскочила с кровати, но граф оказался рядом и придавил меня обратно к матрасу. — Машина… — Я видела его лицо совсем близко и ждала поцелуя, но услышала лишь слова: