Чтение онлайн

— Мир в семье превыше всего, но добиться его можно лишь понимая желания другого. А теперь подумай, как можно заглянуть в чужую душу, когда ничего не видишь в своей собственной? Ты не будешь в миру с другими, пока воюешь с собственными желаниями. Ты должна отыскать их в себе и выставить на обозрение тем, кому ты не безразлична, и тогда они попытаются исполнить их. Иначе ты подводишь и себя, и того, кто тебя любит. Сейчас я могу прочесть в твоей душе лишь желание поскорее уснуть. Позволь Габриэлю так же чётко прочесть завтра твоё другое желание. Ты всё равно ошибёшься, если решишь выбирать между ними двумя, я говорю это второй раз. Когда-то я тоже считала, что женщина не создана для того, чтобы жить одной. Меня упрекали за то, что я отдалась другому мужчине, когда мой первый муж ещё не умер. Никто не понимал, насколько велик был мой страх ощутить, как ведшая меня по жизни рука отпускает мои пальцы. И я долго стремилась ухватиться другой рукой за новые пальцы прежде, чем отпустить мёртвые. И я оставила вторую руку свободной лишь с сыном Габриэля. Я ушла от своего итальянца к нему в деревню, когда тот был уже глубоким стариком именно для того, чтобы спокойно, по совету Габриэля, ожидать смерти мужа, которая освободит меня от зависимости. И мой последний муж действительно подарил мне свободу и веру в себя. Ты спросишь, отчего я не ухожу от Габриэля? Потому что держит меня подле него не страх одиночества, а любовь семьи, для которой я что-то могу сделать. Своей заботой я каждый день благодарю его за сына, с которым он поделился частью своей мудрости. Если бы не он, я бы давно умерла, потому что все мои желания сосредоточились на необходимости быть частью кого-то. Я была цветком без корней, который питался соками мужей. Отрасти себе корни, вот мой единственный совет.

С последним звуком затихающего голоса тень поднялась с дивана. Я попыталась открыть рот, чтобы пожелать Каталине доброго сна, но не сумела разлепить губ.

— Даже не пытайся. Я запечатала тебе уста, и только Габриэль может снять эту печать. Слова извращают наши мысли: «да» редко означает согласие, а «нет» — отрицание. Формирование слов отвлекает нас от изначальной мысли — в итоге обёртка редко соответствует внутреннему содержанию. Если бы люди учились чувствовать друг друга вместо того, чтобы тратить время на пустые разговоры, они бы находили друг в друге больше счастья. Габриэль не ждёт от тебя слов ни на каком известном ему и тебе языке. Он прочтёт твою душу, которая не сумеет солгать. Но он не полезет глубоко, так что воспользуйся немотой, чтобы выставить вперёд лишь то, что имеет для тебя ценность. Его мудрости будет довольно, чтобы решить, сумеет ли Клиф принести в твою судьбу радость и свет. Никто не желает тебе зла, и даже если Клиф вздумает заполучить тебя против твоей воли, семья никогда не поддержит его.

Каталина замолчала и слилась с темнотой, но разговор не был окончен. И через минуту она заговорила вновь.

— Я не должна говорить с тобой, но твоя боль настолько сильна, что не способна уместиться в твоём теле, и ты безжалостно даришь её окружающим. Находиться подле тебя мучительно больно, и я пытаюсь забрать от тебя хоть что-то, чтобы моя семья не мучилась кошмарами, насылаемыми тобой. Твой сон будет черён и спокоен. Мы подарим тебе целый вечер для подготовки к встрече с Габриэлем, а пока запомни одно: человек должен найти счастье в самом себе, только лишь потом он может поделиться им с близкими и получить от них счастье взамен. Никто не желает получать боль другого. Боли все бегут, она не может объединять, она разлучает людей.

Вновь тишина и тьма. Но Каталина оставалась подле дивана, и я ждала, когда она скажет то, что приберегла напоследок. То, с сознанием чего я должна уснуть.

— В твоей душе скопилось слишком много лишних вопросов. Забудь их, потому что ты не сумеешь задать их и не получишь на них ответ. Не следует знать больше, чем следует знать для жизни. Любопытство не ведёт к знаниям, оно ведёт к пропасти безверия в себя. А без веры в себя ты мёртв. И всё же на один вопрос я дам тебе ответ. Я расскажу, как умер сын дона Антонио. Он умер так, как веками умирали дети, которых не пожелали взять другие люди после смерти матерей. Он умер подле Марии-Круз, когда она больше не могла его кормить, и был сожжён вместе с ней. Такова традиция племени. А теперь спи, и пусть дух твой спит вместе с тобой. Он слишком устал метаться по всем сторонам света, чтобы отыскать для тебя жизнь.

И с последним звуком её голоса пришла тьма — беспросветная, но тёплая, не сравнимая с ледяной пустотой моих снов в доме Лорана. А темнота привела за собой свет и гам. Я открыла глаза и тут же села, оказавшись в центре боевых действий. Мальчик лет пяти сиганул на меня прямо со спинки дивана, но я не успела поймать его, так ловко кубарем он скатился вниз к двум другим детям, разрушая построенную из палочек башню. На детские крики никто не обратил внимания. Я попыталась подняться и дойти до кухни, в которой каким-то невообразимым образом разместились шесть женщин. Моника стояла ко мне лицом и живо работала чугунным прессом, расплющивая в лепёшки шарики теста. Она молчала, тогда как остальные тараторили что-то по-испански, перебивая беседу громкими взрывами смеха. Поняв, что со мной не станут разговаривать, я вернулась на диван, ставший для меня скамьёй подсудимых. Старый, продавленный, потёртый, днём он не казался таким твёрдым.

За окном было темно, но в гостиной не оказалось ни одних часов, чтобы указать мне точное время. Каталина не выглядела заспанной. Она оставалась в прежней одежде и могла вовсе не ложиться. Я закрыла глаза, чтобы попытаться увидеть свою душу, но тут же увидела лицо графа. Так явственно, будто тот выступил из темноты. Я тут же открыла глаза и зажмурилась от неестественно яркого света десятка торшеров, напиханных во все углы дома. Попыталась вновь закрыть глаза. Граф никуда не делся, и так продолжалось вечность. Как только я закрывала глаза, появлялась новая картинка, будто я перелистывала фотоальбом, и я могла с точностью назвать день, из которого был вырван очередной кадр. Неужели в моей голове не осталось ни единой мысли, не связанной с графом?

Что я покажу Габриэлю? Своё помешательство? И не расценит ли он это как просьбу отдать меня вместо Клифа графу? Отдать как вещь. Как куклу. Или как глоток живительной крови? Я даже не вздрогнула от проступившей в мозгу мысли, будто наконец добралась до сути нашей ночной прогулки. Как я могла в сотый раз поверить в искренность желания графа дю Сенга помочь мне? Нет, нет и ещё тысячу раз нет — он нагло меня программировал! Казалось, честным со мной оставался лишь Лоран, предупредивший, что на церемонии меня ждёт сюрприз, и я никогда не пойму мотивы собравшихся там чудовищ. Однако бывший хозяин меня не дооценивал. Я знаю их мотивы. Любые их мотивы обозначаются одним словом — эгоизм, и написано оно свежей кровью.

Я потянула носом, пытаясь удержать внутри очередную порцию океанской воды, но струя оказалась слишком сильной, и пришлось воспользоваться пальцем, на котором остался кровавый след. Вот, сам организм даёт мне подтверждение правильности сделанных выводов. Я сильнее потянула носом и размазала над губой кровь, почувствовав лёгкий укол в сердце: как же так получилось, что меня полностью опустошили? Граф высосал меня без единого укуса. Он и есть самое настоящее чудовище, и я согласна с Алехандро — с ним не хочется делить даже кукурузную лепёшку.

Неужели в моей душе не осталось ничего, кроме графа? И что же даёт ему такую силу, перед которой отступает даже Габриэль? Что?! Что может победить его? Что способно остановить перетекание моей воли в его?

— Возьми салфетку и пошли.

Я зажала нос тремя скомканными бумажными платками, которые тут же промокли, и осторожно двинулась следом за Каталиной. У меня возникло ощущение, что я иду по музею восковых фигур — все замерли, будто не только говорить, но и двигаться при мне им запретили. Никто с нами не вышел. Дверь захлопнулась сама собой. «Бьюик» оказался единственной припаркованной перед домом машиной. Свободной рукой я открыла дверцу, радуясь, что Каталина не предложила мне сесть за руль. Густой и душный воздух раскрасился запахами лепёшек и фасоли, но моим ртом окончательно завладел приторно-кислый привкус крови.

Я в страхе скосила глаза на Каталину, но та и вида не подала, что её как-то тревожит моя кровь, и я поняла, что страх мой скорее наигранный, чем животный. Головой я понимала, что рядом со мной сидит хищник, для которого истекающая кровью жертва является самым лакомым кусочком. Только сердце моё оставалось спокойным, будто инстинкт самосохранения, который пусть и с опозданием, но всегда срабатывал подле графа, куда-то делся. Я не могла понять причину такого разногласия между моей головой и моим телом. Быть может, от Каталины действительно не исходило никакой опасности, или же я просто из поля влияния графа плавно перешла под пресс воли Каталины. Воли, намного сильнее мне известных, способной подчинить даже инстинкты.

Сколько я не пыталась вздрогнуть, у меня не получалось. Я не жалась к дверце, как было всегда, когда за рулём сидел Клиф, которого я раньше вовсе не боялась. Как же обманчива человеческая природа, как шатка наша связь с землёй, как легко нас оторвать от привычных ценностей, лишив элементарного отвращения перед монстрами. Как же ничтожна моя воля перед чьим-то безапелляционным решением. Зачем только они разыгрывают передо мной весь этот цирк?! Жалкие клоуны…

Парк опустел. Я насчитала с десяток машин. Следов костра не осталось. Полные вчера мусорные баки оказались пустыми. Индейцы сидели под деревянными навесами за столиками для пикника. Двое сразу поднялись и, не сказав Каталине и слова приветствия, направились к машине забрать приготовленный завтрак. Мы пошли к крайнему столику. За всю дорогу Каталина не проронила и слова и сейчас даже не поманила меня рукой. Ни одного лишнего звука. Ни одного ненужного движения. Зачем, я и так знала, что она передаст меня из рук в руки. Только не знала в чьи: тянущихся ко мне рук было слишком много.