Ночной корабль: Стихотворения и письма
Шрифт:
ДВА ДЕРЕВА
Два дерева оторваны от рощ, В кирпичный угол городом забиты. Горит фонарь. На ледяные плиты Льет день и ночь неугомонный дождь. Пирамидальная, как ночь, темна, Щетинит ель колючий панцирь хвои. От сквозняков хранит ее стена, И что-то в ней гранитно-неживое. А в стороне, от ветра охмелев И воздух колотя ветвями хлестко, Шатается, бормочет нараспев, Как пьяная, вся рваная березка: – О роща детства, где твои ручьи И шапочки грибов на мшистом срубе?.. Разбередив корнями кирпичи, Врастай, береза, в городские глуби! Ей только бы, нацелясь, доплеснуть До стойкой ели и ударить в грудь, Взъерошенными листьями мотая, Но шалых вихрей налетает стая, Дугой обратной белый ствол креня, И брызнули с ветвей каскадом слезы… Терпенье ели близко для меня, Но ближе мне отчаянье березы. ИКАР
Н. Ф. Икару
Не гонясь за солнцем ярым В пустоту и зной, Он назвал себя Икаром Для судьбы земной. Он летел не разбиваясь, Крыльев не сложив, Он летел, другим на зависть, И остался жив. Не приклеенные воском Крылья вдаль и ввысь По сценическим подмосткам Жизни пронеслись, По руинам всех столетий, Всех немых гробниц, На которых летом дети Кормят хлебом птиц. Без распада, без сожженья, Без каленых стрел, Солнцем перевоплощенья Сам себя он грел. С этим солнцем, верным другом, В бурю, наугад Проникал он, крут за кругом, Вслед за Данте в ад. В ад умов убого-скудных, В ежедневный наш Тесный ад надежд подспудных, В ералаш и блажь. Так, в эдеме и в эребе, Плотью в плоть войдя, Солнце не в далеком небе, А в себе найдя, В мире старом был Икаром, Тенью всех теней, Не затронут темным жаром Адских ступеней. Посмотрите, вот он даст нам Освещенный дом, Сделав тусклое – прекрасным, Черный цвет – цветком. Нежно снимет струпья грязи С придорожных трав И взлелеет розу в вазе, Это розой став. МОИ СТИХИ
За окном – ни дождя, ни луны, Ни дыханья, ни шороха листьев. Тишиною дорогу расчистив, К стеклам льнут невеселые сны. И не скрипнет нигде половица, И не всхлипнет проснувшийся кран, Только чудится – черный туман Над моею постелью клубится. Но откуда серебряный звук И чуть слышно ползущее эхо? Отголосок печального смеха? Или, выпав случайно из рук, Под кровать закатился мундштук С папиросой, еще не зажженной?.. Вновь колышется вкрадчивый звон: Это где-то задет камертон, Темнотою завороженный. И, то там зарождаясь, то тут, В спящих ящиках бусы катая, Сонмы звуков – хрустальная стая – Хроматической гаммой бегут. Вот запутались, перемешались, Под сурдинку ведут разговор, Перешли из мажора в минор И устало в миноре остались. Да и как им уйти от него И на волю сквозь стены пробиться, Если нет ни звезды, ни зарницы, Ни дождя, ни луны – ничего! В пыльных ящиках, в склепах тоски, Воскресенья короткого ради, Для меня зазвучали тетради И блокнотов сухие листки. По ночам выпадает роса – Долговечности капель не верьте. Голоса вы мои, голоса, Соловьи, обреченные смерти! Мы не знаем ни дня, ни числа: Подкрадутся непрошено скоро. Ворох мертвых бумаг у забора, Это всё, что я миру несла? Много страшного в горьком вопросе. Лжет мне полночь. Я полночи лгу. Лучше добрую лампу зажгу И огонь поднесу к папиросе. Голосам прикажу замолчать, И окно распахну, и услышу, Как, струясь на траву и на крышу, Свежий дождь начинает шуршать. И опять карандаш осторожно Оживет, по бумаге бродя, – Ведь не слушать ночного дождя И стихов не писать невозможно! СОН
Будет дождик серенький, сквозь сито Тот же самый, что давным-давно. Будет по-вчерашнему открыто Над парижской улицей окно… Ни землетрясения, ни грома, А простые, будничные дни. И совсем спокойно мимо дома Шагом медленным пройдут они. Голову склоню и еле-еле, Только взглядом о себе скажу. Только взглядом русские шинели В улицу пустую провожу… Странный сон сегодня мне подарен За такие сны всю жизнь отдашь: Под моим окном калужский парень На груди оправил патронташ… Из сборника
«САМОЦВЕТЫ»
(Москва, 1978)
МУЗА
По имени музу просили назвать, Просили наружность ее описать, – Ведь разные музы бывают. Но что я отвечу и как опишу Единственный воздух, которым дышу, И снег, что летает и тает, Когда, леденея в тумане, блестящ Невы беспредельной серебряный плащ… Каков ее облик?.. Не в нем ли слились Все белые ночи, холодная высь, Все статуи Летнего сада?.. И нет ни лица, ни крыла, ни кудрей У музы неназванной, музы моей, – Души моего Ленинграда. САМОЦВЕТЫ
Истамбул коричневым офортом Сочетался с Рогом Золотым. Над кипящим парусами портом Чернь смолы и темно-рыжий дым. А когда огромным желтым глазом Солнце, заходя, в волну нырнет, Истамбул, дробясь в чешуйках вод, Дымчатым становится топазом… Если вдаль под вечер поглядишь, Видишь – в облаках земля пропала, И растет из облаков Париж, В переливах сизого опала. Там, в молочно-мутной глубине, Огоньки бегут, и тлеют розы, Словно не на небе, а на дне Бродят непроснувшиеся грозы… Много есть на свете городов, От соседства с морем бирюзовых, Изумрудных – в отсвете лесов, Или аметистово-лиловых… Белокаменной Москву зовем, – Кто назвать рубиновой захочет? Но она красна своим Кремлем, Исполин-рубин на сердце ночи… Что ни город – новый самоцвет, И земля своим убранствам рада, Но таких жемчужин в мире нет, Как туманный жемчуг Ленинграда. Белой ночи, северной весны, Волн балтийских перламутр и тайна, Шелест невской медленной волны – Всё в нем бесконечно и бескрайно. Дивный жемчуг, он горит зимой Радугами снежных вдохновений. Гением был создан город мой, И второй пришел на землю Гений. И светлы, в кружении снегов, Имена, начертанные рядом: Над гранитом невских берегов Петербург обнялся с Ленинградом. ПОБЕДА
Скажи о ней, поведай, Все люди знать должны: Она звалась Победой От первых дней войны. В далекую дорогу Она, врагу на страх, Ушла, с бойцами в ногу, В солдатских сапогах. Она жила в землянках, В окопах и на льду, На пыльных полустанках, В больницах и в бреду. Кровавую дорогу, Не потеряв лица, Прошла с бойцами в ногу До самого конца. За ней идут герои, И павшие встают, И в небо голубое, Гремя, летит салют. Скажи о ней, поведай, Пусть помнит целый свет: Она была Победой. Ей равных в мире нет. ЛЕНИНГРАД ПОЕТ
Да, я читала книги о блокаде, О сотнях трупов в страшном Ленинграде О безмогильных, об упавших в снег, О голоде, когда, под грохот боя. Впотьмах варили с клейстером обои, И этой пище рад был человек. Восторг и ужас – вот что в сердце билось, И столько слез в душе моей скопилось, Что их не выплакать, не осушить. О раны ленинградцев, раны зданий И раны неба! В каждой вашей ране Есть кровь моя, и с ней мне надо жить, И с гордостью за вас, мои родные, За девушек, что шли в часы ночные, Неся в обледенелые дома Не только хлеб и бинт для перевязки, Но и тепло простой насущной ласки, Когда снарядами гремела тьма… Что от такой могло отвлечь их цели? Шли, жертвуя собой, но пели, пели, И с песней падали, вмерзая в лед… Без стекол окна от огней ослепли, Но, ослепленные, в дыму и пепле, Прислушивались: Ленинград поет! Я не была с тобой, мой город гордый, Я не жила твоею верой твердой, Не разделяла участи твоей, Не видела истерзанного тела, И подарить тебе я не сумела Ни стойких сыновей, ни дочерей… Закрою книгу, и глаза закрою… К тебе, необоримому герою, Приблизилась душа, тобой живет, И голос твой, как птица в небе дальнем, Над кладбищем летит Мемориальным. Прислушиваюсь: Ленинград поет! ЕЛИСЕЙСКИЕ ПОЛЯ
Цветку скажи:
Прости, жалею.
И на лилею
Нам укажи.
А. С. Пушкин
Две случайных строки Беспечально легки, Продолженья не будет у них: «На лицейских пирах… В Елисейских полях…» Это ветер пропел и затих. Но слова не придут, Притаились и ждут, Чтобы струны им были даны, Только нет их для слов, Для иных берегов, Нет стихов для не нашей луны. Как сказать я смогу, Что на том берегу Стикса… Леты… Быть может, Невы?.. Где и времени нет; Где зеленый рассвет Заблудился в разливах травы, Между древних олив И Михайловских ив, В высоте, в глубине, вдалеке, В лирной музыке чащ,- Треуголка и плащ, И лился и роза в рук?.. Ни о чем ни скажу… Выхожу на межу Царскосельских аллей – Елисейских полей… ГУСИНОЕ ПЕРО
На вид герой мой очень прост, Но я о нем писать берусь. Не сирин он, не алконост, Не гамаюн, а гусь! Вообразим: прудок, ветла, Лужайка и косой плетень. Вздремнуть стряпуха прилегла В струящуюся тень. А гусь, среди других гусей, По мураве-траве, шажком… Таких гусей России всей Вкус хорошо знаком. И шею белую свернут, Быть может, через пять минут, А завтра – гости и обед, И гуся нет… Как нет Ни на траве, ни на земле Следов… Но жизнь ушла! Лежат на кухонном столе Два неживых крыла. Гусиных? Нет, уже ничьих. Усердный барский брадобрей Все перья выдернет из них, Отточит поострей, И перья разбегутся вмиг По грузным письменным столам, Где громоздятся стопки книг, Пылится старый хлам И мысль, как молния остра, Проблещет змейкой золотой От сочетания пера С чернильной чернотой. Перо бежит, перо живет, В шандалах свечи зажжены. Ночь Грибоедова плывет Из лунной тишины… Перо бежит, перо скрипит, И Пушкин до утра не спит, И не скудеет слов игра На острие пера. Сложила я гусиный стих И, дописав, грущу над ним. О бедный друг друзей моих, Бесславный аноним!.. И вдруг – виденье! Синий пруд, Ветла, лужайка и плетень, И гуси медленно идут В струящуюся тень. А посреди лужайки той, Земным теням и солнцу в тон, Поставлен памятник простой, Цемент или бетон. Прямая линия легка, Как рифма, – только взлет. Перо уходит в облака И в облаках поет! Нелепый сон, наивный сон! Он от реальности далек. Есть только лиры перезвон Да солнечный припек. Наверно, не один поэт Так просыпался поутру, И всё же памятника нет Гусиному перу! СИНИЦА
У русских поэтов синица Нет-нет да мелькнет на странице. Чудесная Синяя Птица В стихах поселилась давно. И я никогда не видала, Как полем она пролетала, Клевала рябину Урала И с ветки смотрела в окно. Не слышала звонкого пенья, И если порой, в сновиденье, Летит, ускользающей тенью, Крылатый большой василек, – Я знаю, что это мне снится Та самая птица синица, Но сон мой не хочет продлиться, А в небе рассвет недалек… И жаль мне, что я не успела Запомнить, о чем она пела, Кружась над подушкою белой, Касаясь моей головы, И странно, что, русским поэтом Считая себя перед светом, Я так и останусь при этом – С родною синицей… на «вы»! Поделиться с друзьями: