Ночной корабль: Стихотворения и письма
Шрифт:
АЙ-ПЕТРИ
Почему из всех времен, Всех названий, всех имен. Только это, только это, Днем и ночью, в стоне ветра, В плеске ливня… Почему? Отойду, – с собой возьму Раздающееся в ветре Голос, эхо, зов: «Ай-Петри…» Мне Ай-Петри незнаком: Не рассказывал о нем Никогда, никто, ни разу. Но услышу «Ай» – и сразу Близко-близко – сумрак, тучи, Рыжий мох, седые кручи, Как щиты богатырей. Ветер рыщет, входа ищет В это дикое жилище, Без ворот и без дверей. Пусть о нем не говорят: Всё покажется мне ложью. Я сама пришла к подножью Древних гор, где встали в ряд Скалы, сны, пласты туманов, Крылья каменных химер… Тихо входит Гулливер В город спящих великанов, Тихо входит грусть моя В город дремлющих утесов, И стоят вокруг меня, Льдом позванивая, сосны. Как ушей ни зажимай, Бьют часы и вторит ветер. Первый час воскликнул: «Ай!.» «Пе – три…» – отзовется третий. ПОЧТИ…
Поэт на языке богов Почти коснулся откровенья Но нет морей без берегов, Полета без сопротивленья. И слова нет, как ни зови Его из глубины сознанья, Для абсолютности любви, Для беспредельности страданья. БЕРЕЗА
Мне будет жаль расстаться с нею, Она всегда была верна. С утра кивала мне она, В окне раскрытом зеленея. Когда бессонница меня Звала к стихам глубокой ночью, Светясь от лунного огня, Как бы зажженная нарочно, Свечой серебряною став, Береза, не сгорая, тлела, И отражение, упав В мою тетрадь, в тетради пело! Чернели на ее коре Пометки клинописью древней. Писала ли она сестре, За тридевять земель, в деревню, В Россию дальнюю мою? Любила ли, как я люблю? Зимой, веселые подруги, Которым дорог снег-снежок, Она – в густые хлопья вьюги, Я — в оренбургский мой платок Закутанные, жили рядом, Она – в саду, и я – в окне. То, что недавно было садом, В сплошной тонуло белизне, И одиноко, в целом мире, В холодной пустоте вдвоем, Не в русской ли бескрайней шири, Казалось, обе мы бредем? В стране нездешнего мороза, Качаясь тихо на ветру, Искала ощупью береза Свою похожую сестру, И не нашла… Снега растают В саду, с которым я прощусь. Покорная, береза знает Заранее разлуки грусть… А я, уйдя навек отсюда, Не раз, на утренней заре, Читать березам русским буду Стихи о дальней их сестре. Всю клинопись – письмо, дневник ли В простые уложу слова… Как ветви медленно поникли! Как шелестят… Едва-едва… По-своему, наверно, любят Союз неповторимый наш. Когда уйду, березу срубят, Чтобы не портила пейзаж! Ведь казни только я мешала: Где заступлюсь, где упрошу. Она не знала, что дышала. Пока я вместе с ней дышу… Березы Родины! Скажу я Всё, что стихам сказать дано. Вы не найдете в них чужую, Быть может, мертвую давно. Ее конец от вас я скрою, Мне память о живой мила! Пусть к вам придет она такою, Какою в жизнь мою вошла. БЕЗ ЗВЕЗД
Нет больше звезд. Нигде. Давным-давно. Ни трепета, ни тихого горенья. Мне четверть века видеть суждено Трагическое звездное затменье. Последние просыпались дождем Над Средиземным морем, — провожая, Прощаясь навсегда. В свой водоем Их властно увлекла волна чужая. И, вместе с нею, всех моих потерь И всех разлук невыплаканных слезы. Туманы потянулись… И теперь Есть только сон о звездах, но не звезды. Из окон городов, где я жила, Любимый блеск ни разу виден не был. На крышах тяжело краснела мгла Ночного электрического неба. Когда, пересекая океан И веря в тропики (но книги лгали!), Мечтала я о звездах дальних стран, – Их не было! Они и там пропали. Их не было… Полночною порой, Высматривая, щурясь, – где вы?.. Где же?! – Увидишь мошкары белесый рой Над пальмами песчаных побережий. Так высоко и редко, так чуть-чуть Блестели точки, вкрапленные в воздух… На Родине я знала Млечный Путь И море Черное в плывущих звездах! О, путеводные! Их свет живой Не гаснет в памяти, и память рада Восстановить всё небо над Москвой И над седой громадой Ленинграда, Всю тишину, застывшую в лесах, Где, сквозь листву прорезанную рдея, Сверкали маяками в небесах Созвездья Лебедя и Водолея. Я звезды нахожу в словах письма Из Киева, из белого Урала. Их никогда не поглощала тьма, В ней ни одна из них не умирала. Переливаясь в памяти моей, Они струят лучи в мои ресницы, И в россыпи негаснущих огней, Быть может, Родина опять приснится, Но прежде чем от жизни отойти В глубокий сон, как в бытие второе, Как в отраженье Млечного Пути, Я чужеземное окно закрою. ВЧЕРАШНИЙ ДЕНЬ
Скажи мне, ночь, скажи мне, лес, Куда вчерашний день исчез? Он был так жив и ощутим, Но что же, что случилось с ним? Едва рожденный, жить хотел, И не сумел, и не успел… И нет страшнее для меня Скоропостижной смерти дня. ДВА КОРАБЛЯ
Два корабля уходят в плаванье. Прощай, земля! Они всю зиму спали в гавани, Два корабля. Два корабля, друг с другом схожие, Как близнецы. Звучит призывно и встревоженно: «Отдать концы!» Двум кораблям сегодня велено Уйти вдвоем, А под луною море зелено, Как поле днем… Они уводят в путь назначенный Свою мечту И в лад покачивают мачтами, Бортом к борту, Плечом к плечу, путями водными, Судьбу деля. Ушли… Но не были свободными Два корабля. И на распутье, на развилине, Прости-прощай! Их разлучили и закинули Из края в край. Кто помнит, сколько длилось плаванье? В броне из льдин, Холодным утром, к старой гавани Пришел один. (Тут оговорка: одиночество Живет внутри!) Я знаю, что смотреть не хочется, Но посмотри: Резцом зимы из льдины высечен, Он, сквозь бурун, Брал на буксир одну из тысячи Рыбачьих шхун. Разбитая, с дырявой палубой И без руля, Она ждала подмоги жалобно От корабля. И с безымянной, с неизвестною, На долгий срок, Он, как жених, вошел с невестою В глубокий док. И это – всё… Где им оплаканный Близнец-беглец? Конец, хотя не одинаковый, Всегда конец. Он шел морями, океанами, В тайфун и шквал, Устал бороться с ураганами И плыть устал. Нет, не найти душе отдушины, Мечте крыла: Ведь паруса, жарой иссушены, Сгорят дотла. Жары расплавленной владычество (А в трюмах – груз), Тропическое электричество В стадах медуз, Осколки островов, с их пальмами, С сухой тоской, И где-то далеко оставленный Корабль другой… На карте, солью волн пропитанной, И вкривь и вкось, С водою горе лабиринтами Переплелось. Лжет компас, бурей размагниченный, Разбит штурвал, Но хлынул, с силой необычною, Девятый вал, А там, за ним, поля зеленые, Как при луне, И льнет, разбегом утомленная, Волна к волне. И если что-то в них неладное — Изъян, порок, – Так хороши вода прохладная И ветерок, Что в полночь, волнами притянутый (Или судьбой), Вошел в их круг корабль обманутый, Полуслепой. Там, на просторах атлантических. Средь синих вод, Подрагивает и колышется Водоворот. На сотни миль растянут яростно, Он, спазмой скул, Хватает жертвы; клочья паруса, Тела акул, Рыбачью сеть и лодку гиблую, И рыбака, И судно, что в тумане прибыло Издалека. Саргассова пучина кружится, Гигантский спрут, И водоросли пенным кружевом В нее текут, И, в прядях собственных запутаны, Взасос, вприсос, В свое кружение влекут они, Что привелось… И это – всё. Никто не спас его, Не шел на зов: У моря страшного, Саргассова, Нет берегов… Пишу стихи себе на горе я: «Что скажет свет?» Следа людей в моей истории Как будто нет! Ни капитана, ни героики, Ни рулевых. А где же все матросы – стоики, В морях ночных? «Как будто»… Этим много сказано, Но под луной Всё существующее связано Душой одной. И входят в цепь одушевленную Сама земля, Водоворот, вода зеленая Два корабля… Два корабля… УГОЛЕК
Рдеет в печке уголек… Берег солнечный далек…. Всё забудется, пройдет, Всё когда-то заживет… Белый дом… Июньский день. Длинных пальм косая тень, Моря дымный хризолит… Не прошло? Еще болит? В печку мрак заполз и лег, Жив мой красный уголек! Заколочен белый дом, Я живу теперь в другом, В сером, в темном городском… Для чего ты жар берег, Непогасший уголек? В Черном море шли — прошли, Не вернулись корабли. ДВЕ РАДУГИ
Атлантический океан. 1963
Корабль не шел. Шли две большие радуги По усмиренной грозами воде. Они переливались и не падали, Они возникли неизвестно где, Из сердца океана дымно-синего… В пространстве без начала и конца, Они спокойно к кораблю придвинули Два фосфорических полукольца. Темнел туман, горячий и недышащий, До сотворенья мира был такой… Шли радуги… Мы их шагов не слышали, Мы очутились под двойной дугой, И побежали, вдоль безлюдной палубы, Мерцанье семицветного огня… Таких ворот я без тебя не знала бы, А ты в них не вошел бы без меня, МНЕ ВСЁ РАВНО
Мне всё равно, какие видел сны, Кого ласкал, и лгал кому, и верил. Такой, как наша, звездной глубины Еще никто из смертных не измерил. Ведь мне одной упал на сердце дар, И счастье сумасшедшее досталось: Твой самый поздний, буйный твой пожар И самая последняя усталость. КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Рядом ляжет И расскажет, Гладя волосы рукою, Всё родное, всё такое, От чего печаль уснет: О сугробах Крутолобых, О дымящейся поземке И о том, как тонкий, ломкий У пруда мерцает лед… След от санного раската.. На рябине Лунный иней… Я их видела когда-то Из окна. Снегом белым. Скороспелым, Колосится синий воздух, И плывет, в пушистых звездах, Тишина… СИРЕНЬ
Ты никогда не видела сирени Такой огромной, пышной густоты. Не на земле она растет, а в пене «Фаты Невесты» – так зовут цветы Пушистей снега и белей кипени. Они похожи на морской прибой И высоко возносит над собой Лиловое кипение сирени. Она шумит и ходит ходуном, Размашистые ветви раскидала. Здесь дом вчера стоял, но где же дом? Здесь улица была – ее не стало. Цветы, как брызги, сыплются кругом. Лиловым шквалом правит ветер шалый. А облачный корабль плывет, плывет Там, наверху, в лазоревом затоне. Его сирень ветвями захлестнет, И, полоненный, он в цветах утонет. Ты облаков усопших не жалей: Их ветер похоронит в нежной пене «Фаты Невесты»… В этот день весенний Сирень идет на приступ кораблей. СМЕХ БОГОВ
Подползает гроза, подползает, Отступает и снова ползет. От свинцовой воды изнывает Потемневший, глухой небосвод. Просверкнет золотыми зубцами, Разевая гигантскую пасть, И проглотит беззвучное пламя, Не давая на землю упасть. Затаил стопудовые слезы, Им давно бы пролиться пора, Но лишь ночью бродячие грозы Бесноваться начнут до утра, Чтобы каждой из них полновластно Проявить сумасшедшую мощь, Чтобы сделалась ночь темно-красной И хлестал ее огненный дождь. А пока и помедлить неплохо, Пошататься вокруг да кругом И от первого тяжкого вздоха Удержать неподатливый гром, Но зато как сорвется!.. И сразу, Сквозь разрывы, раскаты и рев, Я услышу знакомую фразу О «гранатовом смехе богов». Помнишь, так говорил ты, бывало, И, спокойные щуря глаза, Улыбался, когда бушевала Над тобою и мною гроза… Из сборника
«НОЧНОЙ КОРАБЛЬ»
(Ленинград, 1982)
ПЕТЕРБУРГСКИЕ МЫШИ
Петербургские мыши Еле слышно шуршат И выводят под крышей Шелудивых мышат. По обоям все выше, На комод и на шкап, Забираются мыши В легком шорохе лап. Сгустки бархатной пыли И в дыре, и в норе Не такими ли были При царе – при Петре? В деревянных стропилах, В тюфяках, в кладовых Добрый город кормил их, Как своих домовых. Сотни полок с томами Ценных библиотек Не под их ли зубами Исчезали навек!.. Вечер близится. Тише… Пол скребут коготки. Любят старые мыши Собираться в кружки, Любят пыльные были Собирать для внучат, – Всё, что люди забыли… И внучата молчат. Сложат хилые лапки, Зыркнут бисером глаз, И у каждой прабабки Что ни ночь, то рассказ. И без лишних расспросов Вспомнит старая вмиг, Что носил Ломоносов Очень вкусный парик! В моду ввел Грибоедов Воротник до ушей, И, атласа отведав, Десять юных мышей Опьянели от сладких Заграничных духов И уснули в тетрадках, Не читая стихов. Да и «Горе», что молча Он под мышкой унес. Было горьким от желчи И соленым от слез. Было мало ли, много ль… Если мышь завелась. Прогонял ее Гоголь: «Ты в Диканьку не лазь!..» Внукам скучно, ах, скучно И они шепотком Просят: «Бабушка, лучше Расскажи о другом, О талантах, о славе… Ими город велик. Не рифмуй, шепелявя, “Воротник” да “парик”». Не она ответит: В дряхлой памяти брешь. Сало славой не метят, А талантов не съешь. В лунном призрачном свете Ночь грустна и тиха… На щербатом паркете Шелуха… Чепуха… ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО
Ставни плотно задвинуты, Годы в ночь опрокинуты, Словно не было их никогда. Маша с косами русыми Тихо звякнула бусами, И взошла над сиренью звезда. На лужайке с опенками Серый домик колонками, Как свечами, украсил подъезд. Темной ночью Ивановой Распускаются заново Маргаритки для бледных невест. В речке месяц качается, В колпаках загораются Керосиновых ламп светляки. И рука осторожная, Словно птица тревожная, Чуть касается чьей-то руки. Вот за стулом Лаврецкого Бакенбарды дворецкого – Чай заварен и ужин готов. И перчаткою нитяной Он от Лизы Калитиной Отгоняет ночных мотыльков. А за дверью в гостиную, Где лежит паутиною Лунный свет, неподвижен и нем, У рояля, в томлении, В вальсе, в рокоте, в пении, От луны весь серебряный Лемм… Наклонясь над Тургеневым В переплете шагреневом, Всё узнаешь и вспомнишь в тоске (Не навеки ли спаяны?) – Городскую окраину, Тростники на туманной реке, Эти сумерки летние И себя, восьмилетнюю, Заглянувшую в сумрачный дом – За Орловской заставою, За калиткою ржавою Дом, что звался Дворянским гнездом Поделиться с друзьями: