Чтение онлайн

Спустя несколько минут в самом углу комнаты зародилось какое-то тёмное, неясное пятно, которое из безобидной чёрной кляксы, пугающе пульсируя и разрастаясь, вскоре достигло уровня потолка. Неведомая чёрная субстанция стремительно росла, у неё вырастали какие-то кривые, извивающиеся отростки. Любого другого человека это могло до ужаса напугать, но молодой Геттинберг, не шевелясь и не моргая, в упор разглядывал появившееся из ниоткуда пугающее нечто. То, что сформировалось в результате деятельности воображения юноши, выглядело жутко. А было ли это и в самом деле только плодом буйного, нездорового воображения, причудливой фантазии? Колышущаяся масса уже ползла по потолку.

Внезапно у юноши запершило в горле, и он закашлялся. После этого стало твориться что-то невероятное, то, что нормальный человеческий разум едва ли мог постичь. Дело было в том, что, раскашлявшись, Джошуа утратил контроль над своей фантазией, потерял изначальную сосредоточенность. Однако вопреки всяким физическим законам то, что якобы являлось порождением воображения молодого человека, внезапно оказалось в реальности и стало демонстрировать поразительные признаки самостоятельности. Буря чувств пронеслась в юноше, сердце уже билось где-то в горле, во рту всё пересохло, а на лбу выступил холодный пот. Джошуа окаменел от того, что происходило прямо перед ним, ужас завладел им. Нечто ширилось и пульсировало, точно было живым существом. Юноша на мгновение закрыл глаза, затем быстро поморгал, но видение (или не видение) не исчезало… Оно торжествующе росло и росло, заполняя собой пространство. То, что произошло затем, обдало Геттинберга новой волной леденящего ужаса. За столом появился призрак давно умершего Харольда Геттинберга, его деда. Хорошо знакомые черты обозначились постепенно: сначала в сумраке проявилось заросшее бородой лицо старика, потом обрисовались плечи, руки, затем и остальная часть туловища. Вглядевшись в лицо старика, Джошуа не смог сдержаться и вскрикнул. Толстые губы на лице призрака искривились в жуткой ухмылке, крючковатый нос ещё больше удлинился, а в глазах заметались адские огни, невообразимая, страшная, всеобъемлющая ненависть и презрение ко всему роду человеческому. Внезапно фигура колдуна стала чётче, черты проступили явственнее, что увеличило пугающее сходство с вполне реальным, живым человеком. И если до этого Харольд Геттинберг, невесть откуда появившийся, был облачён во вполне обычный старомодный костюм 2-й половины девятнадцатого века, который довершался вытянутым цилиндром с неширокими полями, то теперь старое тело скрывал чёрный балахон, доходящий до самого пола; на голове был объёмный, чуть приподнятый капюшон. Через мгновение фигура Харольда Геттинберга вдруг исчезла со стула, а ещё через миг уже висела в воздухе за большим и высоким витражным окном. Резко повернув голову в сторону окна, за которым непостижимым образом парил в воздухе его покойный дед, Джошуа отшатнулся и вместе со стулом полетел на пол. А в это время огромная тень, сгусток ужаса и кошмаров, заслонила собой почти всё пространство комнаты. Дикий, зловещий хохот пронёсся по всему дому, породив жуткое эхо, которое стало метаться из комнаты в комнату и по всем этажам усадьбы.

Не в силах больше выдерживать всего этого ужаса, Джошуа со всей прытью бросился вон из комнаты. Рывком распахнул дверь и, споткнувшись, кубарем покатился с лестницы вниз. И всё это под аккомпанемент оглушительного дьявольского хохота. Казалось, что это дьявольски смеётся сам дом. Чудом не разбившись при падении, Джошуа быстро поднялся и, не замечая боли от ушибов и ссадин, кинулся к выходу из усадьбы. Но дверь по какому-то жуткому стечению обстоятельств, по велению неведомой злой силы оказалась запертой. Сколько ни колотил по ней молодой человек, сколько ни пытался высадить плечом или выбить ногой, она не поддавалась. Он обернулся. Монструозная тень, жадно облизывая перила, ползла вниз, на первый этаж, неумолимо приближалась. Весь первый этаж усадьбы был заполнен Ужасом, но всё было мало этой адской субстанции. Входная дверь вдруг скрипнула и приоткрылась на несколько сантиметров, открывая взгляду залитый лунным светом сад. Молодой человек, находясь в нескольких метрах от двери, метнулся было к ней, но она внезапно плотно захлопнулась, отсекая от спасения. Внизу, в подвале, послышались жуткие, бросающие в дрожь звуки, как если бы что-то громадное и неведомое ворочалось там, проснувшись после векового сна.

Однако Джошуа некогда было прислушиваться. По другой лестнице, куда ещё не просочилась чёрная густая масса, он взбежал в несколько мгновений. Но он глубоко ошибся – страшная чернь уже клубилась и гнусно извивалась в десятке шагов от него. Паника охватила юношу, и он стал метаться по ещё свободным комнатам. Наконец Дшошуа ввалился в зал. Перед ним в дальней части помещения предстали огромные витражные окна. Юноша бросился к окну, с воплем и грохотом выбил его, оказавшись на могучей кроне векового дерева с толстым стволом. Ломая сучья и ветки, раздирая в кровь кожу, Джошуа падал вниз, в росший под окном кустарник, чья густота и спасла его. Не осматриваясь, задыхающийся, весь мокрый от пота юноша стремглав помчался к калитке и воротам, но, к своему ужасу, обнаружил их запертыми. Тогда, цепляясь за камни в изгороди, используя выщерблены, Джошуа энергично вскарабкался на усыпанную битым стеклом изгородь. И здесь он впервые за всё время обернулся. Но лучше бы он этого не делал.

Из всех окон старинной усадьбы ползли к небу чёрные щупальца, а из приоткрытой двери сочились наружу чёрные сгустки ночных кошмаров. Оно уже заполнило весь огромный дом и теперь выползало, выскальзывало, вылезало, высовывалось, выталкивалось наружу. Древние силы Зла, пробудившись от затянувшейся спячки, вырвались на свободу, чтобы вершить хаос и смерть. Потусторонний ужас, найдя проход, прореху в мир людей, выползал из неведомого, непостижимого, чуждого пространства, где человеку не было места.

Преодолев высокую преграду, Геттинберг уже посчитал, что далёк от всего того кошмара, что разыгрался в усадьбе. Но он жестоко ошибся. И содрогнулся от нового сильного приступа страха, сковавшего его. По некогда пустынной тополиной аллее мерно и неспешно двигалась цепочка тёмных фигур в длинных мантиях. Шествие приближалось к усадьбе. И тогда не помня себя от страха Джошуа побежал. Спотыкаясь и падая, он как сумасшедший бежал и бежал в своём изодранном костюме по бескрайним озарённым луной полям. Только бы оказаться подальше от этого проклятого места! Он не мог видеть, как где-то в районе его родной усадьбы загорелись кощунственные огни, запылали факелы, а к небу взметнулись вопли жуткого демонического культа, призывающего неведомого бога.

И тут в голове Джошуа зазвучал повелительный и зловещий голос его деда: «Возвращайся… Возвращайся… Возвращайся… Я – это ты, ты – это я… Назад… К великому празднику…»

Молодой человек остановился, развернулся и побрёл обратно, где горели языческие огни и клубилось безумие, среди которого, овеянный гнилостными парами, восседал чудовищный иноземный бог.

Город печальных ангелов и несбывшихся детских желаний. Город тёмных тайн и увядшей любви. Город призраков и теней. Пугающий город…

Виктор Петрович Шанин, пожилой, однако крепкого телосложения загорелый мужчина, глядел в окно своей квартиры на багрово-оранжевое закатное небо. Краски тускнели, цвета блекли, и по окрестностям разливался сумрак. Мужчина молча стоял на месте, опершись большими морщинистыми ладонями о подоконник, когда-то заставленный цветочными горшками, а теперь пустовавший. Меньше года назад, когда скончалась супруга Светлана, пустой и бессмысленной стала казаться ему и собственная жизнь. До некоторых пор. Смерть горячо любимой женщины совершенно выбила из колеи, парализовала волю, отбила тягу к жизни. Такой и бывает смерть: бьёт неожиданно там, где этого не ждёшь; так она приходит, чтобы забрать.

Однако кое-что произошло. Такое, о чём ещё несколько месяцев назад он не мог и догадываться. И жизнь его вновь обрела смысл – смысл особенный. Это случилось в одну из дождливых ненастных ночей, когда он, мучаясь душевными ранами и донимающей болью в костях, никак не мог нормально заснуть. Тогда-то у него и появилось Дело. Вероятно, вся его долгая и непростая жизнь была лишь подготовкой, тяжким испытанием перед этим Делом.

Город растворялся в тенях, терялся среди них, утрачивал свой облик.

Виктор Петрович знал этот город совсем другим – светлым, радостным, ярким и живым. Отсюда должно было начинаться светлое будущее для внуков и достойная уютная старость для него и супруги. Но внуки его сбежали отсюда – и очень вовремя. Жена отошла в мир иной, когда всё ещё было прежним. Ростки зла взошли позднее, и вот уже весь город оказался окутан мороком, словно гигантской паутиной. Процесс шёл завуалированно, и поначалу всё казалось нормальным. Но город истачивало зло, как червяк проделывает себе ходы в сочном, спелом яблоке. Разрежешь лакомый на вид плод – а там вызывающая отвращение гниль. Однако Виктор Петрович, в отличие от внуков и друзей-приятелей, никуда сбегать даже и не собирался. Он любил это место несмотря ни на что, и в памяти его, уже не такой ясной, как в молодости, навсегда запечатлелся светлый образ города, погружённого в сочную пышную зелень парков и скверов. Но что-то всё-таки осталось прежним, не изменилось. Например, звёздное ночное небо. Оно всегда оставалось неизменным, но от этого не менее загадочным и таинственным. Зеленели листья, росли травы, цвели сады. Природа расцветала среди плесени, уродливых проплешин на земле, пепелищ, распада и смерти. Природа всегда найдёт выход. Конечно, он это знал. Другое дело с населявшими город людьми. Из них выход нашли далеко не все, а те, кто здесь остались, уподобились мрачным теням, либо стали жертвами тварей с Той Стороны. Кто-то покончил с собой. И неизвестно, что ещё было лучшим исходом. Дети почти не выходили на улицы, лишь изредка, при дневном свете, и то гуляли недалеко от дома. К ночи же зло крепко поселялось в мозгах, в сознании горожан и тем самым толкало их на чудовищные преступления, поступки, которым нет объяснений; деяния, достойные дикарей. Да и творили дикари такое? Убийцы, маньяки, насильники выходили на охоту, а порой и сами из охотников становились жертвами. Здесь, в переплетениях улиц, в обманчивой тишине и уюте маленьких скверов, среди пустеющих домов оживали страхи, приобретали форму, обрастали плотью, становились осязаемыми, а в призрачном вечернем тумане скрывался ужас. Впрочем, оставшиеся горожане создавали жалкую видимость нормальной жизни, влача безрадостное, пустое существование. Вооружаясь, они защищали себя как могли. Оружие, преимущественно огнестрельное, приобрело теперь особую ценность: за него могли и прикончить. Звуки выстрелов стали обычными явлениями, как когда-то ими были сирены машин, гудки поездов и электричек, вещавшие из громкоговорителей грохочущие голоса.

«Эх… Какой этот город был раньше…»

Глядя на темнеющее небо, Шанин тяжело вздохнул. От воспоминаний сдавило сердце. Сентиментальность особой нитью проходила через всю его жизнь, и даже теперь, в преклонном возрасте, это чувство было достаточно ярким. Когда-то, в прошлой жизни, он работал учителем географии в местной школе. Но какая теперь может быть наука? Какая может быть теперь учёба? Грани бытия стираются, как линии мела на школьной доске, утрачиваются связи, уходят из памяти лица и образы. Где теперь все те ученики, которых он обучал? Он всех их помнил, многое про каждого знал. Было и хорошее, и плохое. Он любил свою профессию, был строг, но справедлив. Были у него толковые ребята, мальчишки и девчонки. Всё было… Любимая супруга… А теперь…