Чтение онлайн

Во время разговора с детективом Гарри Фаустер выглядел очень измождённым и едва шевелил сухими, потрескавшимися губами. Весь он как-то осунулся, похудел, и облик его не мог вызвать ничего, кроме чувства жалости и сострадания к старику. Говоря, Фаустер часто запинался, делал продолжительные паузы, а потом и вовсе замолкал, устремляя нечёткий взгляд своих мутных глаз куда-то в одну точку на стене. Служащие лечебницы попросили детектива Беледжера воздержаться от дальнейших расспросов их пациента, поскольку это могло пагубно сказаться на его общем состоянии. Беледжер кончил свой допрос, но было уже поздно: Фаустер вдруг широко распахнул глаза, и рот его вместе со слюной исторг дикий вопль, всполошивший всю клинику. Взгляд спятившего, минуя плечо детектива, вперился в окно, где колыхались на вечернем ветру клёны и где застыл полумрак. Все разом посмотрели в окно, однако ничего примечательного там не увидели. Фаустер сжался на стуле, его забила сильная дрожь. «Уйдите, детектив!» – рявкнул рослый служащий клиники.

Беледжер с каким-то смешанным чувством покидал клинику «Хардибофф», которая превратилась в растревоженный улей. Со всех сторон доносилось улюлюканье, крики, стоны, хрипы и кашель. Но в ушах детектива всё продолжал звучать дикий, истошный крик заточённого в жёлтые стены Гарри Фаустера. После посещения клиники никто больше не видел детектива Беледжера. Как в воду канули кэб и лошадь. Полиция не на шутку переполошилась. Вскоре появилась новость о смерти Фаустера. Его нашли на кровати. Лицо его было серым, в широко раскрытых глазах застыл нечеловеческий ужас. Врачи установили причину смерти: разрыв сердца. Казалось бы, банальная причина. Но не всё было так прозаично. Фаустера что-то очень напугало. Но вот что или кто – осталось невыясненным. Полиция и лучшие детективы ломали головы, совершали обыски, допросы, но так ни к чему конкретному и не пришли. Один человек умер от страха в клинике, другой бесследно исчез вместе с лошадью и кэбом. Во втором случае выдвинули версию, что якобы на детектива в районе перелеска было совершено нападение с целью грабежа. Вся местность была прочёсана вдоль и поперёк. Ничего. Ни вещицы, ни какой-либо другой улики. Следов борьбы, примятой травы, сломанного кустарника тоже обнаружено не было.

Выходило так, что все люди, которые тем или иным образом соприкасались с семейством Геттинбергов, умирали, сходили с ума, с ними приключалось что-то невероятное, а кое-кто и вовсе исчезал. Непревзойдённые и лучшие полицейские умы пребывали в тупике. А семья Геттинбергов продолжала проживать на прежнем, окутанном дурной славой, месте, в своей старинной усадьбе в окружении вековых деревьев, которые будто стерегли эти туманные, сумрачные покои. Теперь уже все, даже те, кто до конца не верили во всякие сказки и слухи, окончательно и бесповоротно уверовали в то, что над семейством Геттинбергов довлеет какое-то проклятие, и что члены этой семьи большую часть времени скрываются в своей огромной усадьбе, будто что-то прячут внутри. В привычном жизненном укладе самих Геттинбергов ничего кардинально не изменилось.

С тех пор прошли годы. Люди вступили в новое столетие, открылось которое Мировой войной. И в то время как ровесники в большей своей массе отправились на поля сражений, где им предстояло погибать и пожизненно становиться несчастными калеками и психическими инвалидами, Джошуа Геттинберг неизменно находился в стенах старой усадьбы, по-прежнему проживая с родителями. Его не приняли на воинскую службу по состоянию здоровья. Парень остался всё тем же фантазёром и мечтателем, каким был в детстве и подростковом возрасте. Вот только его воображение значительно обогатилось, фантазии стали более живыми и ещё более необычными, почти запредельными. Из маленького мальчика Джошуа превратился в худого, приятной наружности молодого человека с выразительными глазами и аккуратно причёсанными светло-каштановыми волосами. Неизменно Джошуа носил хорошего покроя костюм, чистые белые рубашки. Реже поверх рубашки или жилета он надевал кофты обычно тёмных, неброских тонов. Для женщин юноша был весьма привлекателен, но шансов встретить девушку у него было немного. Он редко выбирался в общество, на какие-либо мероприятия или события, общался с немногими, в основном в их числе были его редкие друзья, а когда один его друг Эндрю Вайт отбыл на фронт, их у него стало ещё меньше. Но это не угнетало Джошуа, наоборот, он чувствовал какую-то особую атмосферу, особое вдохновение, когда в одиночку бродил по местности вокруг своей старинной усадьбы. Его окружала старина, дух минувших лет, деревья, чей возраст заслуживал почтения. И ещё книги. Много старинных, порой весьма причудливых и необычных книг. У его деда Харольда была превосходная библиотека, поражающая жанровым разнообразием и национальным колоритом. Молодой человек упивался чтением, шелестящие страницами книги влекли его с детства, они только питали и обогащали его воображение, фантазии и мечтания. Один из друзей несколько раз пытался вырвать Геттинберга из книжного плена и заточения стен, приобщить того к обществу девушек, но всё было бесполезно. Молодой затворник предпочёл женской красоте чтение и долгие одинокие прогулки в компании галок, ворон и трясогузок днём, сверчков, светляков и сов – вечерами и ночами.

При взгляде на величественно-мрачную громаду усадьбы Геттинбергов помимо ощущения невероятной старины и восхищения её архаичной готической архитектурой у наблюдателя возникало и чувство какого-то труднообъяснимого подспудного страха, даже благоговейного трепета. И действительно – это здание заставляло содрогаться. Обширная и высокая, подпирающая облака постройка, казалось, была окружена некой своеобразной аурой очарования, что не могла не притягивать стороннего внимания. Усадьбу окружали вековые деревья-великаны. Перед самыми стенами разросся пышный старый сад, и в летнее время плотная листва еле пропускала солнечный свет. Забор был высоким, а верх его усыпан битым стеклом. Хотя сам вид усадьбы, производя какое-то гнетущее ощущение, едва ли мог привлечь злоумышленников. Такое, на самом деле, случалось несколько раз, как в девятнадцатом веке, так и в самом начале двадцатого. Но во всех этих случаях грабители и воры предпочли не соваться в усадьбу, от которой веяло какой-то зловещей, потусторонней силой, удручающе действующей на настроение и психику человека. В стене забора располагались мощные железные ворота, рядом – довольно узкая калитка. В нескольких местах окружающие усадьбу стены были увиты бурно разросшимся плющом и вьюном, как, впрочем, и две кое-где потрескавшиеся стены самого строения. Тяжёлые ветви деревьев, точно сгибаясь под тяжестью минувших столетий, касались даже самых высоких прямоугольных окон усадьбы. К территории родовых владений Геттинбергов вела старая аллея, по обе стороны которой росли высоченные тополя, чьи ветви причудливым образом сцеплялись между собой на самом верху. За аллеей простирались поля с редкими невысокими деревцами, а за полями виднелась кромка леса.

Вечером 20 августа 1918 года к Джошуа Геттинбергу должен был приехать его давний школьный товарищ Эндрю Вайт. Война закончилась, и солдаты возвращались домой. Вайт жил не очень далеко и собирался ещё раньше навестить своего друга, но не мог ввиду того, что уже несколько месяцев находился в разных госпиталях, от которых его уже воротило. Вайт никогда не чурался Геттинберга, а видел в своём сверстнике немного неординарного, эксцентричного, непохожего на всех, интересного молодого человека с богатым воображением. Вайт не верил, что семья Геттинбергов проклята, что над ними тяготеют демонические силы – местные жители любили подобные истории и выдумывали их сотнями, чтобы попугать друг друга на сон грядущий. Этим двоим всегда было о чём поговорить, что обсудить. Родители Джошуа находились в отъезде, и он остался наедине с огромным старинным домом и соответствующим окружением.

По-августовски рано смеркалось, и солнце, в течение дня порой скрывавшееся за облаками, уже садилось за дальний лес. Ржавое золото последних солнечных лучей скользило по верхушкам шершавых тёмных стен и черепичной крыши усадьбы, касалось макушек вековых деревьев и тополей на длинной аллее, ведущей прямиком к усадебным воротам. Большую часть этого ветреного дня Джошуа провёл за книгами, а потом бродил по аллее и полям, дойдя до самого леса, шумевшего от быстрых воздушных порывов. Даже сейчас листва таинственно, вкрадчиво шелестела, точно пытаясь поведать какую-то необыкновенную тайну. Вечер неуклонно приближался, а за ним уже притаилась ночь – повелительница теней и мрака. Вот уже на всё окружающее стали опускаться сумерки. Прошёл час, другой, а Эндрю Вайт всё не появлялся. Ночь опустилась мягко и неслышно, в компании перемигивающихся звёзд взошла полная луна, которая стала бросать на всё свой призрачный свет. Запели сверчки, земля дышала свежестью. Ветер, наконец, угомонился, уснув. Джошуа вышел из ворот на аллею – Вайт не показывался. Не случилось ли чего?

Вскоре на аллее возник сутулый, сильно прихрамывающий призрак. Силуэт его, словно сотканный из тусклого лунного света, медленно, но верно приближался. Джошуа едва смог узнать в хромающем, сгорбленном, казавшемся ниже своего обычного роста калеке своего некогда энергичного и бодрого друга Эндрю Вайта. При приближении товарища, который одной рукой опирался на трость, Геттинберг мог видеть, что одет тот был в военную форму, а за спиной его был прямоугольный рюкзак, державшийся на потёртых лямках. Эта бросающаяся в глаза перемена во всём облике его товарища поразила Джошуа. Когда же он получше разглядел лицо Вайта, его невольно бросило в дрожь. Лицо… Да можно ли это было назвать человеческим лицом? Словно бы сущий дьявол расписал своей страшной лапой этот лик, бывший когда-то очень даже привлекательным. Лунный свет хорошо осветил это… Под фуражкой с козырьком взгляду Геттинберга предстала дикая гримаса: искажённые черты; взбухшая, покрытая уродливыми волдырями левая половина лица, где вместо щеки зиял чёрный с неровными краями провал; чуть ниже обнажились сомкнутые ряды удивительно ровных зубов; правый глаз представлял собой какую-то щёлку, а на месте надбровной дуги выпирал бесформенный, уродливый нарост… Если бы на месте молодого Джошуа был человек со слабым сердцем, его тотчас же хватил удар, а какая-нибудь женщина с чувствительной психикой, издав вопль ужаса, мгновенно лишилась бы чувств. Это было не лицо, а грубая, жутко исковерканная маска неведомого актёра-трагика. Джошуа потребовалось много мужества, чтобы не издать вскрик от поразившего его зрелища. Сердце гулко колотилось в его груди, волнение заполнило каждую клетку тела, на коже выступил холодный пот.

– Я понимаю твоё смятение, дорогой Джошуа… – вполне нормальным голосом произнёс Вайт. Луну скрыли облака, и всё кругом погрузилось во тьму. Приятель Геттинберга проковылял ещё ближе.

– Всё в порядке, Эндрю, – ответил хозяин усадьбы. – С возвращением.

– Да… Чёрт возьми… – только и вырвалось из изуродованных уст Вайта.

Они обнялись. Джошуа пригласил приятеля пройти. Затем он запер калитку, и оба направились по дорожке к тёмной громаде усадьбы, утопающей в огромном саду. Иного человека колотила бы дрожь, а в сердце поселился бы ужас при таких обстоятельствах: ночь, огромные зловещие деревья, старая усадьба, словно затаившаяся за листвой, и этот бедный солдат с изуродованным войной страшным лицом. Но подспудный страх и оцепенение, в первые секунды сковавшие Джошуа, довольно быстро испарились, и теперь он с большим интересом предвкушал рассказ своего приятеля о его фронтовых похождениях и приключениях. Вообще, молодой Джошуа Геттинберг был первым, кого посетил на родной земле Вайт. Выдержит ли это жуткое зрелище бедная, вечно переживающая и хлопочущая над ним мать? Переживёт ли она эту встречу? Ведь её больное сердце может и не вынести этого ужаса…

Они перекусили и выпили. Вайт делал это с трудом, привычные действия и движения доставляли ему сложности. Джошуа был терпелив и вежлив в отношении своего друга. Большую сумрачную комнату освещала только тусклая керосиновая лампа на столе, другим же источником света была луна, вкрадчиво заглядывающая в прямоугольник высокого окна, чуть прикрытого тяжёлой шторой с золотистой бахромой. Эндрю Вайт пустился в своё долгое, изобилующее всевозможными событиями и невероятными перипетиями повествование. Оказалось, что многие их общие школьные товарищи, воюющие плечом к плечу, погибли или сделались инвалидами. Один покончил с собой, не выдержав немощи после тяжёлого ранения, другой, насмотревшись всяких ужасов и побывав на местах жутких побоищ и человеческой мясорубки, угодил в сумасшедший дом. Вайт доставал из матерчатого свёртка потёртые и потрескавшиеся фотографии, медали. Так просидели до глубокой ночи. Вайт был растерян и не знал, куда ему податься. В конце концов он решил остановиться на ночь ещё у одного друга, у которого было лёгкое ранение и с которым Вайт вёл активную переписку. Пообещав зайти как-нибудь, Эндрю поблагодарил Геттинберга и вскоре уже заковылял прочь, сильно прихрамывая на одну ногу, которая была короче другой. Призрачная фигура растворилась в конце аллеи тополей, словно тут никого и не было никогда.

Проводив своего друга Вайта взглядом, Джошуа прислушался. Без устали стрекотал где-то сверчок, и больше – ни звука. Лишь безмолвие, таинственное молчание огромной луны и далёких звёзд. Созерцая звёздное небо, он, засунув руки в карманы брюк, не спеша направился по дорожке к дому. По пространству над садом, шумя тонкими перепончатыми крыльями, скользнула пара летучих мышей, вскоре скрывшаяся за листвой: эти создания давно облюбовали сумрачные, тенистые места.

Оказавшись в здании совсем один, Джошуа поднялся в свою обширную комнату и решил потренировать своё воображение. Сделать это он собирался довольно необычным способом. В комнате из всех посторонних звуков был только стук старинных массивных часов ручной работы первой половины девятнадцатого века. Юноша решил убрать часы из комнаты, и ему пришлось изрядно напрячься, чтобы выволочь их на большую площадку перед дверью. Керосиновую лампу Джошуа погасил, а штору полностью отодвинул, дав путь лунному сиянию. Теперь необходимая обстановка была создана. Комната оказалась погружённой в полумрак, а на полу призрачно вырисовывался вытянутый прямоугольник лунного света. Взяв стул с резной спинкой, Геттинберг поставил его у стены рядом с входной дверью. Если смотреть на обстановку комнаты, сидя на стуле спиной к двери, – а именно таким образом молодой человек хотел расположиться в комнате, – то с правой стороны посередине оказывалось свободное от шторы готическое окно; здесь же, у окна, примостился большой, уставленный книгами стол из качественного дерева; в правой части дальней стены стояло два массивных книжных шкафа; дальний угол левой стены помещения оказывался свободным; у левой стены, только ближе к входу, находились кровать, небольшой столик со светильником, а рядом – шкаф с одеждой. Дальний угол той же левой стены помещения оказывался, таким образом, свободным.