Чтение онлайн

— Да, вижу.

— Она ведь не двигается, верно?

— Горюнов, ты не в школьном кабинете физики! — не вытерпел Воронцов. — Давай по существу, у меня нет времени!..

— Виноват, товарищ генерал-полковник!.. — пробормотал Горюнов. — А теперь, пожалуйста, резко выдвините на себя ящик, в который вы положили скрэмблер. Только очень резко. Так, словно вы уже пытались это сделать, а ящик, по какой-то причине, не открывался. Ну, будто его то и дело заклинивает…

Воронцов взглянул на своего заместителя и укоризненно покачал головой. На смуглом лице Горюнова застыла непроницаемая маска терпеливого спокойствия. И лишь едва обозначившиеся мешки под черными, выразительными, НЕРУССКИМИ глазами говорили о том, что молодой генерал-майор смертельно устал и еле держится.

— Ты хочешь сказать, что… — Воронцов запнулся. Со стороны могло показаться, что он разговаривает сам с собой. Рука начальника Первого главного управления, державшая металлическую скобу ящика, замерла.

— Да, — кивнул Горюнов. — Именно ЭТО я и хочу сказать, товарищ генерал-полковник…

Воронцов поджал губы и резко рванул ящик на себя. В ту же секунду черная стрелка датчика дернулась и поползла на несколько делений.

— А такое вообще возможно? — тихо спросил Воронцов, доставая скрэмблер и с ненавистью разглядывая невзрачную черную коробочку.

— Как видите, Юлий Александрович, — кивнул Горюнов. — Я проконсультировался с нашими технарями. Этой машинке — шестнадцать лет. Громыко, как и все члены Политбюро, получил ее одним из первых. И весьма активно ею пользовался. Эксперты в техническом отделе утверждают, что в машинке ослабли контакты. Так что, при резком движении, скрэмблер может включиться…

— Вот и допользовался, конспиратор хренов! — прошипел Воронцов и резко откинулся в кресле. — Что было в этом ящике, Горюнов? Почему он туда лез?

— Пакетик с бумажными носовыми платками, — тихо ответил молодой генерал и стал аккуратно укладывать аппаратуру в чемоданчик. — У него уже несколько дней не проходит насморк, Юлий Александрович…

— Вы уверены, что произошло именно ЭТО?

— На сто процентов, товарищ генерал-полковник! — по-военному четко отрапортовал Горюнов. — Я почти не спал ночью, анализировал запись разговора. Помимо технической стороны, я обратил внимание и на другое, Юлий Александрович: нет даже намека на логическую связь. Необходимости включать скрэмблер не было никакой! Обратите внимание и на такой факт: в момент, когда запись на полуслове вдруг начала глушиться, говорил не Громыко, а Грег Трейси. Причем говорил о том, что… — Горюнов вытащил из кармана блокнот и, откинув несколько листков, быстро прочел: «…президенту было бы неплохо выступить перед студентами, скажем, университета или какого-нибудь другого престижного учебного заведения. Можно даже устроить получасовую открытую дискуссию о современной демократии, в которой приняли бы участие главы двух великих держав и московское студен…» В этот момент включился скрэмблер. Я уверен, Юлий Александрович: Громыко НИЧЕГО не говорил американцу. Эта просто случайность — совершенно нелепая, глупая, можно даже сказать, анекдотичная…

— Угу, просто обхохочешься, — буркнул Воронцов и тоскливо посмотрел в окно. — Простудные синдромы и буржуазная привычка стареющего мастодонта пользоваться бумажными салфетками вместо нормального носового платка привели к гибели восемнадцати человек. История действительно анекдотичная…

— Понимаю, — пробормотал Горюнов и посмотрел на своего начальника. — Просто, Юлий Александрович, я считал своим долгом…

— Спасибо тебе, Эдуард Николаевич… — Воронцов резко мотнул головой, словно стряхивая с себя назойливые, невеселые мысли. — Ты все сделал правильно. Жаль лишь, что я не смогу это никому объяснить…

— Комиссия по расследованию уже создана?

— Да, вчера вечером, — рассеяно кивнул Воронцов и вновь взглянул на часы. — Причем по личному распоряжению Горбачева. В ней восемь человек, шестеро — члены коллегии министерства иностранных дел, двое — из военной разведки. Не слабо, а?

— Стало быть, нам уже не доверяют, — пробормотал Горюнов.

— Если бы просто не доверяли! — усмешка Воронцова больше напоминала гримасу боли. — Не доверяют демонстративно!..

На выступающих скулах шефа Первого главного управления КГБ СССР отчетливо проступили красные пятна.

— Думаете, что это жест специально для американцев?

— А что же еще? — фыркнул Воронцов. — Стратег, мать его!..

— Что будем делать, Юлий Александрович?

— То же, что и делали! — жестко отрезал Воронцов. — Ни на шаг в сторону! Продолжаем реализацию плана. А что, собственно, случилось? Где-то в Альпах разлетелся на куски самолет с американцами. Больно, конечно, и неприятно. Особенно, для нашего болтуна-генсека, который боится испортить отношения с Америкой даже больше, чем со своей высокоученой супругой… Я знаю, о чем они меня спросят, знаю, что станут делать и к чьей конкретно помощи прибегнут… Все это, Эдуард Николаевич, длинная история со множеством неизвестных и вопросительных знаков. В любом случае, даже если бы к расследованию подключили КГБ, меньше полугода у нас это бы не заняло, верно, генерал?

Горюнов молча кивнул.

— И то, без стопроцентных гарантий успеха. А у них уйдет год, может быть, даже полтора. В ситуации, когда нам необходимо выгадать чуть больше двух месяцев, все это уже не принципиально. Если дело выгорит, то, сам знаешь: победителей не судят — судить будут победители. А ежели нет, то, поверь мне, Эдуард Николаевич: гибель высокопоставленного сотрудника госдепартамента США и его свиты будет пятнадцатым или даже двадцатым по тяжести содеянного пунктом обвинения, который нам предъявит на суде нынешняя, так называемая, советская власть.

— О каком суде вы говорите, Юлий Александрович?

— Суд обязательно будет! — Воронцов качнул головой. — Но без нас, дорогой Эдуард Николаевич. Берию сначала шлепнули, а потом судили. А ведь тот факт, что он готовил покушение на хозяина, в отличие от нашего случая, доказан не был…

— Стало быть, новость, которую я вам сегодня принес, Юлий Александрович, скорее хорошая, чем плохая, верно?

— Не просто хорошая — превосходная, Горюнов! — Воронцов устало улыбнулся. — Ставка на Андрея Громыко — это хорошая, умная ставка. Я бы даже сказал, единственно верная в создавшейся ситуации. Я тебе честно скажу, Эдуард Николаевич: сам всю ночь не спал, думал, что же делать, если он оказался слабее, чем я предполагал. Понимаешь, без Громыко весь наш план — типичный военный переворот…

— Простите, Юлий Александрович, вы действительно верили, что Громыко способен на…

— Нет, конечно! — Воронцов покачал головой. — Естественно, не верил! Но у меня не было и нет права рисковать — слишком много поставлено на карту. Понимаешь, я ВЫНУЖДЕН был сделать го, что сделал. Я вовсе не оправдываюсь перед тобой, генерал, ибо уверен, что не заблуждаюсь. Просто хочу еще раз повторить: в нашем деле бессмысленных жертв не бывает! Ты меня уже неплохо знаешь, Горюнов: я не маньяк, не самодур-солдафон и не властолюбец. Я офицер, разведчик. И коммунист! И, как видишь, готов пожертвовать жизнью, чтобы не допустить уничтожения собственных идеалов. Если бы я точно не знал, к ЧЕМУ приведет в конечном счете весь этот бардак, именуемый перестройкой, то никогда бы не сделал того, что делаю. Ты думаешь, я единственный, кто понимает всю гибельность происходящего? Да как минимум половина руководства партии, правительства, армии, КГБ испытывают сегодня те же чувства, что мы с тобой. И, тем не менее, по-прежнему демонстрируют абсолютную лояльность к руководству. Принципиальная разница в том, что для этих людишек стабильность и непоколебимость личного процветания всегда стояли выше интересов государства, на страданиях и лишениях которого они себя делали и продолжают делать. И у меня, и у тебя, генерал был выбор: либо влился в ряды этих крикунов перестройки, либо пустить пулю в лоб. Я долго думал об этом, Горюнов. И, возможно, впервые в жизни испытал чувство колоссальной ответственности за все что происходит и произойдет. Я не хочу, чтобы мои дети и внуки топтали идеалы, которыми жили и в которые свято верили их дед и отец. Это мое право, Горюнов, мой выбор. И я от него не откажусь…

В доме с высокими, постоянно зашторенными окнами, старинными книгами, патологическим молчуном Якобом и навечно въевшимся в обои и портьеры запахом миндального печенья я провела ровно неделю. В сугубо продовольственном плане мое пребывание — для тех, кто оплачивал содержание этой квартиры, — вряд ли можно было считать обременительным. Поскольку желания питаться, по вполне понятным причинам, у меня не было и в помине. В молодости моей естественной реакцией на опасность или неопределенность ожидания было неуемное обжорство. С возрастом это место заняло чувство невыносимого отвращения к еде.