Чтение онлайн

— Таким образом, если я вздумаю проявить лояльность к своим нынешним соотечественникам, то…

— Сразу же перестанете быть лояльной по отношению к Израилю, — закончил мою мысль Дов. — И наоборот…

— И ничего сделать нельзя? — я сделал еще одну безуспешную попытку глубоко вздохнуть.

— Боюсь, что так…

В течение минуты я размышляла, а потом приняла решение. Впрочем, если быть до конца откровенной, я приняла его намного раньше. В тот момент, когда окровавленный Юджин медленно валился на меня у входа в бар.

— Допустим, я согласилась. Во имя чего я это делаю?

— Хороший вопрос, — улыбнулся израильтянин. — Кому вы его адресуете? Мне или себе?

— Себе! — Я неосмотрительно резко ткнула себя в грудь указательным пальцем и поморщилась от боли. — Но так, чтобы и вы приняли участие.

— Я внимательно слушаю вас, Вэл.

— Так вот, я делаю это, Дов, по двум причинам. Первая: угроза физической расправы над моей семьей, как выясняется, носит перманентный характер. Срока давности не существует, минувшие годы не в счет, лояльное поведение и личное невмешательство в дела минувших дней никем всерьез не рассматриваются. Короче: до тех пор, пока не будет устранена ПРИЧИНА, по которой я кому-то очень сильно мешаю, мой муж, мои сыновья и я сама будем находиться в постоянной опасности. Меня это не устраивает в принципе! И лишь во имя устранения этой причины я готова принять ваши условия. Но со своей стороны мне бы хотелось иметь хоть какие-нибудь гарантии, подтверждения, что эта цель будет в итоге достигнута. Вы можете дать мне такие гарантии?

— Нет, — Дов покачал головой. — Конечно не могу.

— А что вы можете мне дать?

— Заверения в том, что будут использованы достаточно серьезные возможности и усилия для устранения этой причины.

— Какие именно? Что вы имеете в виду? Каков ваш интерес в этом деле?

— Об этом — только после подписания соответствующего документа, — Дов виновато развел руками. — Хотите изложить вторую причину?

— Да, конечно. Вторая причина — это Мишин и его жена. Хотя, скорее всего, обе они связаны между собой.

— Согласен, — в очередной раз кивнул Дов. — И ответ такой же. Вот, собственно, и все, Вэл. Решайте.

— Я согласна.

— Подумайте хорошо, Вэл.

— А чем, по-вашему, я занималась всю неделю?..

…После того как под невидимой сенью многострадальной звезды Давида я была формально посвящена в тайный орден рыцарей плаща и кинжала, ничего сверхъестественного не произошло: никто не торопился вручить мне под барабанную дробь почетного караула именной «Узи» с запасным магазином, предложить встречу с шефом Моссада или, на худой конец, поручить конкретное боевое задание. Все было буднично, серо и уныло — в идеальном соответствии с зимней парижской хлябью за окном. Как сказала бы моя непотопляемая подруга, вместо пожелания доброго утра с завтраком в постель — лаконичная записка с напоминанием оплатить жировку за свет.

Поскольку все формальности остались позади, я понимала, что, по всей вероятности, очень скоро покину и этот странный дом, и этот сказочный город, а, вполне возможно, и этот непонятный, враждебный мир, словно склеенный из разных, не стыкующихся фрагментов. Древние мудрецы были абсолютно правы, утверждая, что движение это, собственно, и есть настоящая жизнь. Ибо стоит человеку на какое-то время выпасть из ритма ПРИВЫЧНОГО вращения по замкнутому кругу бытия, как он тут же начинает копаться в себе и задумываться над вещами, смысл которых непостижим по определению — как собственное ухо, которое невозможно укусить, каким бы заманчивым не представлялось это мазохистское желание. Пока я стремительно продвигалась вперед, преодолевая тысячи километров, меняя внешность, самолеты, отели, планы и собеседников, у меня не было времени толком задуматься над очевидной ОБРЕЧЕННОСТЬЮ своих действий и усилий. А потом меня словно раскочегаренный паровоз загнали по запасным путям в тупик и залили топку водой. И когда белый пар иллюзий, шипя и клубясь, полностью растворился в воздухе, а раскаленные угли воображения и надежд превратились в холодный пепел, выводы, сделанные в условиях вынужденной статики, заставили меня содрогнуться.

В подсознании каждого из нас, наверное, живет ничем конкретно не подтвержденная (героические образы Фенимора Купера и Джека Лондона вряд ли можно отнести к разряду жизненных реалий) вера в неограниченные возможности одиночки. Но никогда раньше эти самые возможности, а также право одиночки на выживание в РЕАЛЬНОМ мире, не казались мне такими жалкими, ничтожными и даже уродливыми, как в ту парижскую зиму восемьдесят шестого года, когда стечение обстоятельств, безумный страх и неспособность ждать автобус на остановке, а не переться, не дождавшись, к следующей, занесли меня в странную квартиру с книжным стеллажами, стойким запахом миндального печенья и печально-неусыпным взглядом еврейского иезуита по имени Якоб. Именно здесь я впервые до конца осознала единственное реальное право одиночки: если условия, которые поставила перед тобой жизнь, неприемлемы, а бороться с ними нет сил, надо принять много снотворного, лечь в постель и уснуть. Так крепко, чтобы никто уже не смог тебя разбудить.

Иными словами, никогда не надо унижаться. Надо оставить ИХ с носом. Всех до одного!

Вот с такими здоровыми, конструктивными идеями после очередного исчезновения Дова я методично убивала время, без разбора поглощая творения великих классиков французской литературы на их же родном языке, изредка отделываясь от предложений Якоба «что-нибудь покушать» ударной фразой из лексикона моей покойной бабушки по материнской линии, которая на русском звучит намного пристойнее, чем в идишском оригинале: «Иди в землю и ломай голову!»

Событие, кардинально переменившее мою жизнь на последующие две недели, произошло в самый что ни на есть подходящий момент — когда я в третий раз подряд тупо перечитывала одну и ту же фразу в «Госпоже Бовари», силясь понять, что же, все-таки, хотел сказать автор, и почему вообще именно это творение плодовитого Гюстава Флобера критики назвали краеугольным камнем в развитии французской литературы.

— Господи, какая женщина!..

Я подняла глаза. Передо мной стояла улыбающаяся Паулина — такая же худощавая, подтянутая и неестественная молодая, как когда-то, в другой жизни. Будто специально для этой встречи ей сделали макияж, эффектно одели, привели в идеальный порядок прическу и на восемь лет уложили в морозильную камеру.

— А ты изменилась, Валечка…

— Ничего удивительного, — промямлила я, ошарашенно разглядывая свою бывшую наставницу. — Я же не владею тайной вашего консерванта…

— Хотя по-прежнему хамишь старшим… — замкнув прерванную моей репликой мысль, Паулина с видимым облегчением уселась возле кровати. Ее взгляд выражал неподдельное сочувствие.

— Как мило! Ты стала похожа на Роми Шнайдер, Валечка…

— Действительно, мило, — кивнула я. — Особенно, если учесть, что именно к этому я и стремилась…

— А еще говорят, что американцы не чтут французскую культуру… — Паулина неодобрительно покачала головой.

— О каком почитании вы говорите? — проворчала я. — Американцы даже не догадываются о существовании этой актрисы. Она же не из Голливуда…

На душе у меня творилось что-то странное. В детстве я систематически изводила мать неадекватной реакцией на ее подарки. Стоило маме купить мне в пределах удручающе скромных финансовых возможностей какую-нибудь нехитрую кофточку, чулки или еще какую-нибудь мелочь для девочки-подростка, как я наотрез отказывалась от подарка, утверждая, что мне он не нравится. И чем больше мне хотелось натянуть на себя мамин подарок, тем сволочнее я себя вела, доказывая, что мне все это абсолютно ни к чему. Эту своеобразную черту моего тогда еще не оформившегося характера бабушка Софья Абрамовна четко определяла, как «кусок стервы». Короче, определенная тяга к самоистязанию наметилась во мне еще в раннем детстве. И сейчас, будучи уже совсем взрослой женщиной, я вдруг почувствовала, как торкнулось где-то под сердцем детское желание ни в коем случае не признаваться, что мне приятно видеть эту женщину. И не только не признаваться, но еще и постараться побольнее ужалить ее за это внезапное и труднообъяснимое чувство. Бабушка была права — стервы кусок, да и только…

— Они тебя не очень мучали? — спросила Паулина, окидывая комнату хозяйским взглядом.

— Они кормили меня обещаниями, сентенциями и мясом под сладким соусом. Если мне не изменяет память, бабушка называла это блюдо «эссек флейш». Вы когда-нибудь ели мясо под сладким соусом, Паулина?

— Да, — расслабленно промурлыкала Паулина. — В китайском ресторане.

— Господи, — вздохнула я. — Неужели китайцы тоже чем-то обязаны евреям?

— О чем ты говоришь, Валечка?