Чтение онлайн

– Не стесняйтесь, – зачем-то добавил Прингл.

– Мне нечего вспоминать, я всё сказала, – отрезала я. – Я могу идти?

– Идите.

В коридоре меня ждал не только Фицрой. Почти вся наша ночная компашка обсуждала инцидент с гончей.

– Что теперь будет с Дотти? – спрашивал Торрес.

– Возможно, усыпят, – пожал плечом Фицрой.

– Как она выбралась, кто знает? Клетку плохо закрыли? Кто её последним кормил? – посыпались вопросы, но ответов, понятное дело, не имелось ни у кого.

– Нужно навестить Моргана, – решил Фицрой и все его поддержали.

– А тряпке Алфи так и надо. Мало ему отчисления, его посадить надо! – кипятился Фрейзер. – Нет, запереть в клетке с гончей!

– Устроим ему тёмную, пока не уехал, – потёр руки Торрес.

– Элла, сильно испугалась? – Эркин обнял меня за плечо, но я выбралась из захвата, уловив при этом взгляд Фицроя – хищный, собственнический.

– Нет, не очень, – храбро ответила я, – в Альверии мы имели дело с молодыми гончими и, как видите, я жива и вполне здорова. Дотти по сравнению с ними медлительная старушка. Но мне жаль Моргана. Как соберётесь к нему, зовите и меня.

Переговариваясь и строя планы, мы вышли в холл. На прежнем месте ярче прежнего сверкал кубок. Не тот, другой. Когда я среди ночи ворвалась в кабинет Пламфли с известием о пропаже кубка, он на эмоциях рассказал, что после того случая с похищением изготовили копию. Правда, мне не сказали, копия ли теперь стояла на пьедестале или оригинал, внешне их совсем не различить. Но тот факт, что там вообще что-то сверкало, вселял в меня настоящий ужас, потому что ничего там сверкать не должно. После общего построения и торжественного открытия игр вампир с папашей Ноксом, обнаружив кубок на месте, понесут заявление в префектуру, меня обвинят в намеренном причинении вреда здоровью Ноксу-младшему и посадят в тюрьму. Понятное дело, я буду умолять дать мне шанс и поклянусь найти настоящего похитителя, но поверят ли мне снова?..

Только семь тридцать утра, а новость о подвиге Фицроя уже прогремела на всю академию. Преподаватели приветствовали его, выделяя из толпы. Парни поздравляли и пожимали руку, девушки визжали и обнимали, какая-то блондинка предложила себя. Я бросилась бегом, лишь бы не услышать положительный ответ. В том, что он будет именно таковым, я не сомневалась.

А вообще, мне всё равно, с кем он там магией обменивается. Просто мне переодеться нужно, да поскорее.

По дороге в корпус среди прочих мне попался Карсон. Одет в новенький парадный мундир, а под глазом фингал расплывается. Увидев меня, отшагнул на газон, давая дорогу, и пробормотал что-то вроде: «Нон синт куи», – что означает «меня не видно».

Нервы совсем ни к чёрту. Ворвавшись в раздевалку, я пнула ни в чём не повинную скамейку. Хлопнула дверцей так сильно, что слетела петля, а с верхней полки свалилась какая-то коробочка.

Я наклонилась. Ах, это же та самая, в которой чёртов Фицрой прислал мне серьги. Выброшу их к Дотти в клетку или в унитаз смою, там им самое место.

Открыла с тем, чтобы забрать свои старенькие серёжки из нержавеющей стали, которые временно хранились в коробке, стоившей раз в сто больше, чем её содержимое. И вдруг застыла, сражённая воспоминанием.

– Что это? Серёжки? Какие красивые! И дорогие, наверное. Откуда они у вас? – Это тебе, Элла. Нравятся? – Мне? Но за что?– Ни за что. Просто так. За то, что ты выжила в той болезни… Тётя всхлипывает и я тянусь её обнять. Тело плохо слушается и поднять исхудавшие руки для меня равносильно каторжному труду. Всё самое неприятное осталось позади, но температура то и дело поднимается и кажется, будто я горю в буквальном смысле. – Хочешь их надеть? – спрашивает тётя и сама же отвечает: – Конечно, хочешь, ты ведь их заслужила. Только для начала нужно проколоть ушки. Я продезинфицирую самую острую иголку, чтобы тебе не сильно было больно. – А это больно, да? – Совсем чуть-чуть. Потерпишь немного, зато потом будешь красавицей. – Как мне вас отблагодарить, тётушка? – Не нужно меня благодарить, – улыбается, а в глазах слёзы стоят, – но, если уж очень хочется, просто носи их в память обо мне и не снимай.

«Не снимай…» Проклятые альверийские боги! Как только я их сняла, обрела свою вторую стихию.

«Когда любят, всегда целуют», – словно надоедливый комар, жужжали в ушах слова Эффи. Причём вспомнились в самый неподходящий момент, когда представители семи академий теснились на плацу, делая вид, будто слушают торжественную речь ректора Косгроува. А у того она не менялась из года в год и Джед, прикрыв веки, мысленно прокручивал эту речь, лишь бы заглушить обличительную фразу: «Когда любят, всегда целуют».

– В седую старину, когда оставшиеся без трёх частичек магии люди болели, страдали и изводили друг друга вопросами, как вернуть утраченное, – кричал в микрофон ректор, отчего динамики трещали, хрипели и звенели на всю долину Валькорна, – Исидору Сальвадору Первому явилось божественное видение. Из чистейшего золота и редких драгоценных камней Великий Магистр изготовил кубок четырёх стихий и наделил его особой силой…

Далее следовала совершеннейшая дичь, будто с помощью того самого кубка можно успешно провести обряд объединения магии и соединить в одном человеке все четыре стихии, а главное, якобы тот самый легендарный кубок и стоит сейчас в административном корпусе у всех на виду. Никто в Балленхейде, будучи в здравом уме, не верил в эти россказни, но легенды есть легенды, и одна из обязанностей любого уважающего себя ректора – вспоминать их к месту и не к месту.

«Хочешь меня поцеловать?» – колом в сердце вонзилась фраза, сказанная голосом Фостер, и вслед за ней другая, содержащая совсем не вопросительные интонации: «Я тебе нравлюсь, да?»

Игнорируя последнее, Джед спрашивал себя: а был ли вообще поцелуй? Что он помнит о вчерашней ночи?

Ему бы хотелось убедить самого себя, будто никакого поцелуя не было и в помине и новенькая, испугавшись, вырубила его заклинанием прямо в кухне. А это она сделала совершенно напрасно, потому что доказательства их близости налицо. Частички магии, которыми она поделилась, всё ещё чувствуются, хотя и вполовину не так отчётливо, как ночью, и, если бы не они, сидеть бы ему на кухонном полу до самого утра. А если прикрыть глаза и отмотать время на полчаса назад, когда они отвечали на вопросы Косгроува, можно всё прочесть у неё на лице. Сегодня оно красноречиво как никогда прежде.

Она боится. Даже не так. Она в ужасе. И дело, скорее всего, вовсе не в гончей. С ней она держалась как настоящий боец, готовая пожертвовать собой, лишь бы спасти его. Она выглядит так, будто не может смириться с тем, что произошло до этого.

Странно, потому что, несмотря на порой весьма обидные слова, она выдавала совсем другие реакции.

Неужели он был настолько груб? При мысли об этом сделалось по-настоящему тошно и, несмотря на жару, тело пробрал озноб, сердце заколотилось болезненно и рвано, голова закружилась, колени ослабли.

«Лихорадка вернулась», – сказал себе Джед и, сделав над собой усилие, попытался сосредоточиться на том, что происходило на импровизированной сцене.

А там ректор Косгроув во всех подробностях, словно сам был тому свидетелем, расписывал подвиг какого-то сверхсмелого выпускника, голыми руками расправившегося с адской гончей. Джед не сразу понял, что играет в этом рассказе главную роль. Но вместо окрыляющей эйфории от осознания своего подвига он испытывал невыносимую боль. Оказывается, гораздо больнее не тогда, когда ранят тебя, а когда ты сам ранишь того, кого любишь.