Она, как все, сидела за столом.Но чашку — показалось мне сначала —она чуть-чуть не так, как все, держала.Потом вдруг улыбнулась. Только ртом.5Когда же встали все из-за столаи разбрелись кто с кем и как попалопо комнатам (толпа, смеясь, болтала),я видел, как она за всеми шла,9но напряженно — будто бы сейчаси перед всеми предстояло петь ей,и, как от глади водной на рассвете,наружный свет отсвечивал от глаз.13Шла медленно, как бы боясь преград,и все ж в сомнении: не перейти ль их?Как будто бы, преодолев их ряд,она вздохнет и полетит на крыльях.
В чужом парке
Боргебю-горд
Здесь два пути, ведущих в никуда.Но вот в мечтах блуждая, как по лесу,идешь одним из них. И пред тобойцветник знакомый с каменной плитойи надписью знакомой: «БаронессаБрите Софи» — и снова, как всегда,ощупываешь стершиеся датырождения и смерти на плите.Как непомерна этих встреч оплата!10Что медлишь ты под вязом в темноте,чего ты ждешь, как будто в первый разступаешь, на сырую эту землю?13Чем именно тебя привлек сейчасцветник соседний — солнечный, — не тем ли,что там не холод плит, а пламя роз?16Сюда наведываясь то и дело,ты почему стоишь оторопелои перед флоксом словно в землю врос?
Прощание
О как я в суть прощания проник!Я помню, как в клубке неразрешеннойжестокой тьмы на миг союз исконныйвнезапной вспышкой предо мной возник.5И далью расстояния уменьшен,неясный образ за моим окномто окликал меня, как сонмы женщин,то, провожая, помавал платком.9Но, может быть, весь этот трепет белый,необъяснимый на мою беду,был яблоновым деревом в цвету,с которого кукушка вдруг слетела.
Познание смерти
Мы ничего не знаем про уходраз навсегда ушедших. И не намсудить о смерти, забежав вперед,приглядываясь к сдвинутым чертам5на маске трагедийного конца.Пока мы здесь разыгрываем ролив надежде славной лицедейской доли, —играет смерть от своего лица.9Но ты ушла, и к нам одновременнопроник луч подлинности в ту же щель,в которой ты исчезла с нашей сцены:луч яви, нам неведомый досель.13 А мы за славой гонимся упрямо,мы упиваемся своей игрой…Но вырвавшееся из нашей драмытвое существование порой17нас будто тянет за собой из плена,чтоб вдохновить нас подлинностью яви.И в те минуты мы самозабвенноиграем жизнь, не думая о славе.
Голубая гортензия
Как слой сухой зеленой краски в тигле,шершава и суха ее листваза зонтиком цветов, чья синеваих не проникла — только к ним приникла,5как отражение, как пеленарассеивающейся слезной влаги,и, как в старинной голубой бумаге,в них есть лиловость, серость, желтизна.9Как детский фартук сношенный, любимый, —застирана и выцвела она: —Как этой жизни краткость ощутима!12Но вот голубизною обновленнойсоцветий жизнь опять воскрешена,и синь сияет пред листвой зеленой.
Перед дождем
Внезапно зелень парка, каждый лист,утратив что-то, разом потускнели.А он бесшумно подступает к цели,он — у окна. В кустах раздался свист5зуйка, настойчивый и исступленный.(Нам сразу вспомнился Иероним.)Так одиночество и страсть с разгонувзмывают ввысь к потокам дождевым.9Старинные портреты на стенахпред нами расступаются, как тени,как будто мы мешаем болтовней им.12Свет сумерек в нечетком отраженьискользит по бледным, выцветшим обоям,на нас, как в детстве, навевая страх.
В зале
Вдруг выступили к нам из темнотывсе эти камергеры в орденах,как, ночь вкруг орденской своей звезды,едва заметно блещущей впотьмах,и эти дамы хрупкие в сетяхсвоих нарядов, в пышных кружевах,с руками крошечными, как ошейникболонки, возлежащей на коленях,от нас не отступая ни на шаг,теснятся возле каждого из нас.11А мы, их всех нисколько не боясь,жизнь нашу строим так, как разумеем —по-своему. Их цель была цвести,иначе — хорошеть. Мы — только зреем,зреть это значит исподволь расти.
Последний вечер
(из собрания г-жи Нонна)
И ночь, и долгая езда. И заоградой парка конные отряды.А он от клавишей отвел глаза,он, от нее не отрывая взгляда,5как в зеркало смотрел в ее чертыи узнавал себя на самом деле.Они при каждом звуке хорошели,но было в них предвестие беды.9И вдруг — как будто стерлась вся картина.Она стояла, прислонясь к камину,удерживая сердца стук рукой.12Свежело. Смолкли звуки клавесина.И странен на столе в углу гостинойбыл черный кивер с мертвой головой.
Юношеский портрет отца
В глазах мечта. На чистом лбу — пространствадалекого дыханье. Возле рта —соблазна юношеского упрямство,и вся фигура в шитое убранство5дворянской стройной формы заперта.На сабельном эфесе кисти рукв спокойном выжиданьи улеглись.И вот — как будто их не стало вдруг,как будто их пространство поглотило.10И разом очертанья расплылись,и мы угадываем их насилу,и взгляд к изображению прилип…13О, истлевающий дагерротипв руках, чье время тлеть не наступило.
Автопортрет 1906 года
Дворянства древнего сквозь поколеньяпечать в надбровье и разрезе глаз.Во взгляде детский страх еще подчаспокорностью синеет, но без тенихолопства, — женской верностью светясь.И рот, как рот, — большой и без прикрас,и точный в передаче воплощеньяправдивости. И лоб его под сеньюбезмолвных теней прячется, склонясь.10Но все это не связано пока:удачи и страданья не срастилав живую крепь связующая сила,но так созданье подлинности былов веках задумано издалека.
Король
В шестнадцать лет он воссел на трон.Государит в шестнадцать лет.Сидит, как в засаде, и смотрит онрассеянно на совет5старейшин и дальше куда-то в зал.Его душа холодна,как шею обвивший холодный металлтяжелой цепи Руна.9А смертный приговор судьикоролевской подписи ждет.Всем так жалко его сейчас!12О знал бы только этот народ,что он считает, не торопясь,до семидесяти.