Чтение онлайн

Биографы не учли еще одного признания Пелевина, сами же его приведя. Относится оно к 90-м годам. Журналист Андрей Лошак на просьбу к Пелевину об интервью «в ответ получил нестандартное письмо, где говорилось, что как личность он совершенно неинтересен и э т о г о д о с т и г д о л г и м и г о д а м и р а б о т ы н а д с о б о й» (разрядка моя. — И. Р. ). Избавление от «я» как от личной майи, застилающей свет истины, — постоянная тема Пелевина-литератора, но тут он свидетельствует о ней и как о теме своей духовной практики. Однако для биографов из всех мотиваций известного человека существуют только «стратегии» успеха, в данном случае применяемые с целью попасть в ряд «антипубличных публичных фигур» (заодно с Гретой Гарбо и кем-то еще, всуе помянутым).

Название их сочинения — на первый взгляд не более чем красное словцо (специфическая «пустота» людей 90-х годов ничем в тексте не аргументирована). Но при ближайшем рассмотрении тут брезжит негативный контраст с удоволенными жизненной полнотой возрастными группами, к которым принадлежат сами авторы [5] . Отсюда снисходительная фамильярность, отличающая тон этой попсовой книжки («Бог литературы не поцеловал его в коротко остриженную макушку» — фраза, которую один из рецензентов «Поколения пустоты» саркастически назвал «волшебной» [6] ). Биография ведь неавторизованная, почему бы не порезвиться?

Так как же выходят составители из проблемы нехватки информации? Ну, во-первых, кое-что они накопали (хотя могли бы собрать и поболе, расспросив, например, сотрудников журнала «Знамя», открывшего П. путь в серьезную литературу). Разыскали кого-то из приятелей юности Пелевина, и те поделились с ними припоминаниями, по преимуществу анекдотическими, смахивающими на похвальбу стареющих мужчин своей прежней лихостью и крутостью. Скажем, как Виктор пил собственную урину, а другой застольный приятель от него не отставал. Или байки некоего «мага и эзотерика» о том, как, «нажравшись грибов» (понятно, каких) и встав на четвереньки, «П-н <…> укусил грозную собаку овчарку так, что она забилась в будку». Во-вторых, собрали довольно-таки разрозненную газетно-сетевую библиографию, среди которой выделяются суждения А. Гениса, например: «Пелевин — поэт, философ и бытописатель пограничной зоны» (сноски зачем-то даны над верхней строкой — подражание графическим фантазиям героя книги?).

А вот в общедоступные биографические словари заглядывали они неохотно. Иначе как могло их, интригующих нас загадками «нелюдима» и «геймера», не заинтересовать то обстоятельство, что Виктор Пелевин попытался однажды скостить себе пять лет прожитой жизни? «Пелевин Виктор Олегович (29.11. 196 7 )» (курсив мой. — И. Р. ), — читаем в словаре «Русские писатели 20 века» (М., 2000, стр. 543). И далее там же сообщается, что дата рождения «1962» опровергнута самим писателем. Значит, в какой-то момент ему захотелось вынести за скобки обучение в аспирантуре МЭИ, работу в троллейбусном парке, может, что-то еще? В последующих справочниках реальная, видимо, дата — 1962 год — восстановлена… Странный сюжет, на редкость подходящий для розыскной аналитики Полотовского и Козака. Жаль, что неиспользованный. Опять-таки, справочники сообщают, что дебютная «сказочка» Пелевина «Колдун Игнат и люди» была опубликована в журнале «Химия и жизнь», а не в «Науке и религии», как утверждают биографы. Не проверяла, но мне помнится, что правда на стороне справочников.

Единственно интересное, что открыли мне жизнеописатели, — это посвящение Пелевина в «эзотерику» в кружке, где собирались «некро-неромантичный писатель Юрий Мамлеев, исламский деятель Гейдар Джемаль, объявивший себя рейхсфюрером Евгений Головин». Премилая улика для либеральной критики пелевинского «миросозерцания». Вот, оказывается, откуда ноги растут! А мы-то думали, что во всем виноват один Кастанеда. О «Снафе» Роман Арбитман пишет: «Пелевин… в новой книге сделался похож на самоподзаводящегося Проханова с его… конвейерным и оттого уже почти карикатурным антизападничеством…» [7] . Что ж, где Джемаль, там и до Проханова недалеко. На деле — не так: две неправды — «западническая» и «почвенная» — равны в глазах Пелевина как две нерасторжимые стороны ненавистного ему цивилизационного эона. Между тем сведения о кружке «в Южинском переулке» все же ценны — это был, хорош он или нет, один из прорывов за умственный горизонт шестидесятничества, научивший Пелевина тому, что критика сущего может быть не только прогрессистской, но и консервативной, не только рационалистической, но и метафизической.

Но вот свидетельства приятелей и ранних контактеров исчерпываются, Виктор Олегович уходит в несознанку, а биографическому повествованию еще очень далеко до конца. Как наращивают счет страниц соавторы? Двумя способами. Один из них вежливо назовем имитацией культурного контекста. Плохо представляя, в какое окружение следует по существу дела поместить фигуру «главного „дежурного по метафизике” современной русской литературы», и выжав все, что можно и нельзя, из его «оккультно-андеграундного генезиса», начитанные и насмотренные авторы начинают швыряться пригоршнями имен, не имеющих к сути ни малейшего отношения. Пинтер, Куросава, Тарантино, Павич, Потебня, Джойс, Борхес, Лонгфелло, Флобер, Вуди Аллен, Коппола, Тургенев, Гончаров и — о Боже! — Пиндар и Лас Гермионский! Если бы книжку сопровождал именной указатель, умозаключить по нему о теме и скромном ее содержании было бы решительно невозможно. Триумф приема — заход к «Generation „П”» с изъяснения, что «Логико-философский трактат» Витгенштейна написан в окопах Первой мировой войны… Безразмерность этого тезауруса позволяет, помимо умножения листажа, полностью заболтать «метафизику» Пелевина, отфутболивая ее назойливыми пинками слов «эзотерика» и «конспирология» (?).

Но есть еще один способ добычи недостающего материала — сами пелевинские тексты. Вообще-то, способ вполне законный: у «настоящего» писателя на текстах стоит автограф его личного опыта, духовного и эмпирического. Между тем тут биографов поджидает и некий конфуз. Добро бы они ограничились выискиванием житейских прототипов у фантазийных персонажей Пелевина. Лица эти не столь примечательны, чтобы их запомнить, закрыв книжку, но свидетельства едкой наблюдательности сочинителя порой забавны. Однако соавторов клонит к интерпретации смыслов. И тут все оказывается элементарным до неприличия. Руководствуюсь мнением приятеля молодости П., Сергея Москалева, а именно, что «всякая пелевинская книга отражает его тогдашний круг общения», истолкователи заключают: «…весь „Чапаев” задумывался как иллюстрация к философским построениям позднесоветских-раннероссийских эзотериков…», «Generation „П”» — плод суетного вхождения в тусовку рекламного бомонда, что и привело Пелевина к «осечке», а в «Священной книге оборотня» и «Empire V» «отразились впечатления от встреч с высокими чинами ФСБ». «Вампиры — это кагэбэшники, и никто иной». И вообще: «Все двухтысячные Пелевин провел под порочным обаянием российских спецслужб» (скажите, это метафора или намек?).

Подкреплены подобные разыскания речами пелевинских персонажей. Оно бы не худо, во многих романах П. наличествует alter ego автора. Но кого попало зачислять в эту категорию не стоит, например комического Степу — героя «Чисел» или конопляную блоху Митю («Жизнь насекомых»). Alter ego Пелевина среди прочих его героев установить нетрудно: «все они поэты», по слову песни. Каждый из них — поэт , который после вероучительной инициации становится как бы мимо воли философом (иногда оставаясь и поэтом): Петр Пустота, Вавилен Татарский, Лиса-оборотень, герой «Вампиров», наконец орк Грым из «Снафа». Но чтобы вычленить этот неизменный типаж, надо поверить А. Генису, что создатель его — сам «поэт и философ», а не присяжный иллюстратор тусовочного трёпа. Что он совсем не тот, о ком в «Поколении пустоты» сказано: «Он не интеллигент. Он каратист и толковый парень с некоторым литературным образованием, знающий иностранные языки и начитавшийся эзотерики» (и куда ему до двух биографов-интеллигентов с самым верхним образованием, посылающих бедного Вавилена «в погоню за кантовским ноуменом»…).

Еще о своем герое соавторы любят говорить, что он «народный писатель», детский, подростковый, наловчившийся объяснять нахватанные откуда ни попадя истины на пальцах, «на картошке» (как в фильме «Чапаев» и в его собственном «Чапаеве…»). Почетный с виду эпитет нужен для противоположения «народного» писателя писателю «элитарному» — конечно, Владимиру Сорокину. Вот уж не соглашусь: последний отлично умеет сцеплять меж собой слова, но мысли у него короткие и предсказуемые, на радость тем самым middle-brow, которые будто бы составляют именно пелевинскую аудиторию [8] . «Послание» Сорокина последних лет ласкает слух «рассерженных горожан» и «реально конкретно» на них рассчитано. «Послание» Пелевина становится с каждым годом все более неудобоваримым и отторгаемым. Каким бы искусным «стратегом» он ни был по части сбыта своей литпродукции, его прагматическая стратегия рушится под грузом нетривиальной диагностики жизне- и мироустройства.

…Всё бы ничего, кабы не пошлость. При чтении «Поколения пустоты» она застывает на губах, как жирный неоттираемый соус. Бесконечные подсчеты гонораров П., обмусоливание его перехода из «Вагриуса» в «Эксмо» по меркантильным (ну каким же еще) соображениям — это далеко не главное и не худшее. Людям всегда интересно считать деньги в чужом кармане, даже вроде бы честно заработанные, — вызванный мною компьютерный мастер, увидев на столе книги Пелевина, первым делом спросил: а он очень богатый человек? Правда, и эту интригующую тему авторы сумели довести до пародийной кондиции, достойной повести «Числа»: они прикидывают не только баснословные доходы «зрелого» Пелевина, но и тратят не одну страницу на его ранний литературный бюджет, с пересчетом валютных курсов двадцатилетней давности на нынешний.

Повторяю, тут пошлость бытовая, простительная, даже трогательная. А вот что вы об этом скажете: «К… уцененным кентаврам относится [словосочетание] „писатель-сатирик”. Цепкий образ перестроечной поры… Скоро такое сочетание будет в словарях снабжаться пометой „устар.” и справкой про соответствующую историческую эпоху…»; «Пелевин… успешный сатирик… [У него] присутствует ключевое, крайне важное для сатирика качество: он недоволен. Недоволен властью, что есть, что была и… той, что будет. Недоволен критиками и литературной ситуацией в принципе. Недоволен человеческой природой. В этом он, в общем-то, похож на большинство обывателей. Отличие в том, что он умеет извлекать из своего неудовольствия прибыль» [9] .