Чтение онлайн

Разница — в жанре и выбранном тоне. Кучерская — прекрасный прозаик и филолог, ее «патерик» (или, как определил жанр в предисловии Сергей Чупринин, фацеции) — тонкая игра; именно игра, а не заигрывание. За веселыми, шутливыми, иногда прибауточными рассказами скрывается глубокое и порой провокативное содержание: «Один батюшка был неверующий. Все он делал, как положено, и очень старался, только вот как-то не верил в Бога. Об этом, в общем, все знали, но прощали ему, а вот как раньше, если коммунист, не обязательно же в коммунизм верит. Ну, так же и батюшка. Главное, чтобы человек был хороший». Или вдруг, совершенно неожиданно и оттого особенно страшно: «Отца Александра Меня убили. Он шел в деревне по дорожке, и человек бросился на него с ножом. Отец Александр еще немного прошел вперед к дому, а потом упал замертво. Кто его убил, так и неизвестно». Такая манера повествования предполагает определенный культурный уровень читателя и провоцирует его на собственные размышления о проблемах и явлениях, заявленных в книге, как может показаться на первый взгляд, пунктирно. Подобной литературной тонкости книге «Несвятые святые...» порой не хватает, впрочем, столь тиражный проект ее не очень и предполагает, а искушенный читатель и массовая литература всегда были в особых отношениях, которые в нынешних социальных сетях принято обозначать как «все сложно». Стиль книги отца Тихона предельно прост. И вопрос о природе этой простоты остается открытым. С чем мы имеем дело: с нарочитым упрощением в расчете на широкого читателя или с некоторым писательским непрофессионализмом? В сборнике рассказы о монашеской жизни перемежаются небольшими новеллами и притчами из церковно-учительного сборника «Пролог», и общая тональность текстов весьма разнится. В по-настоящему интересные жизнеописания святых отцов и полные светлого юмора воспоминания (вот, например, о легендарном «Запорожце» отца Рафаила) вдруг вклинивается полуглянцевая заметка «про звезд», — и читательское доверие к автору оглушительно рушится. Почему-то интуитивно кажется, что историям о том, как умирал Сергей Бондарчук, а Андрей Битов за светскими суетными делами не успел выполнить волю умершей матери, не место в подобной литературе. Впрочем, интуиция — понятие индивидуальное и порой обманчивое...

То, что книга архимандрита Тихона — издательский проект, сомнений не вызывало (впрочем, учитывая нынешние реалии книжного рынка, в самом факте проектности едва ли есть что-то предосудительное). Проект предполагает тщательно продуманную последовательность издательских усилий, направленных на максимально широкое распространение книги (а чаще — книжной серии). Отсюда уже упомянутая простота стиля, обилие иллюстраций, появление отрывков из текста в прессе. Уже тот факт, что книга выпущена совместно небольшим специализированным Издательством Сретенского монастыря и крупной «Олмой», да еще и совершенно гигантским по нынешним меркам тиражом, говорит о том, что она едва ли обречена на одиночество. Выход книги Олеси Николаевой «„Небесный огонь” и другие рассказы» ожидания в полной мере оправдал. И несмотря на то что ее стартовый тираж — 30 000 — заметно уступает флагманскому, он все равно примерно в десять раз выше того, на который скорее всего могла бы рассчитывать книга, выйди она сама по себе в любом российском издательстве. И это ни в коей мере не свидетельство несостоятельности сборника Николаевой — это общая тенденция. В качестве же второго номера серии ее рыночный потенциал значительно возрастает, особенно учитывая тот факт, что книга архимандрита Тихона вошла в короткий список самой влиятельной и заметной российской премии «Большая книга». И по целому ряду вполне очевидных причин весьма вероятно, что в тройку лидеров она войдет.

Помимо общей идеи о роли Божьего промысла в человеческой жизни образ автора — единственное, что связывает отдельные рассказы между собой, и это приводит к определенной композиционной рыхлости. Перед нами то, что автор пережил, прочел, услышал, узнал. Но — по традиции духовной литературы — «Несвятые святые...» абсолютно лишены самопрезентации, о себе автор пишет только по сюжетной необходимости, образ рассказчика статичен и не получает развития. В результате утрачивается композиционная обусловленность каждой отдельной истории, и в книге доминирует принцип «а вот еще случай был». В этом отношении книга Олеси Николаевой выстроена гораздо более последовательно. Она представляет собой свидетельство духовных исканий поэта и прозаика. Однако и это — палка о двух концах, потому что истории Николаевой в большой степени воспринимаются как рассказы «о своих» и «для своих», как интеллигентские размышления для узкого круга. Поэтому и стартовый тираж «Небесного огня...» в десятки раз меньше, чем «Несвятых святых...»: уж чего-чего, а явного заигрывания с интеллигенцией в книге Тихона Шевкунова нет. И в целом надо отдать должное тому, что все литературные шероховатости и недостатки книги архимандрита Тихона приводят к одному явно положительному эффекту. Главный ее акцент делается на подлинных героях книги — иноках, монахах, священниках. Некоторые новеллы (об отцах Иоанне, Рафаиле, Василии, матушке Фросе) по-настоящему удачны, живы и духоподъемны: «Раз за разом я наблюдал, как Владыка Василий в буквальном смысле отдает себя в послушание каждому, кто к нему обращается <…> Было видно, что кроме самого искреннего желания послужить людям за этим стоит и еще нечто совершенно особенное, ведомое лишь ему. В этих размышлениях мне припомнилось, что слово „послушание” происходит от глагола „слушать”. И постепенно я стал догадываться, что через это смиренное послушание Владыка научился чутко слышать и постигать волю Божию. От этого вся его жизнь становилась ни больше ни меньше как постоянным познанием Промысла Божиего, таинственной, но совершенно реальной беседой со Спасителем, когда Бог говорит с человеком не словами, а обстоятельствами жизни и дарует Своему собеседнику величайшую награду — быть Его орудием в нашем мире» [5] .

Создавая яркую портретную галерею, отец Тихон показывает, что мир монастыря — столь же (а для людей, живущих в нем, и несравнимо более) многогранен, красочен, витален, что и наш, светский и суетный. И все это — вопреки представлению о жестких монастырских рамках и самоограничениях и в полном соответствии со словами Бердяева: «Для Православия характерна СВОБОДА. Эта внутренняя свобода может не замечаться извне, но она всюду разлита» [6] . Так неожиданно в книге снимается поставленная в самом начале проблема «другого»: мир многоцветен, но целостен, разнообразен, но един, и, для того чтобы заметить это, достаточно просто посмотреть вокруг, увидеть и услышать того, кто находится рядом. Но как же сложно бывает воплотить это в жизнь...

Татьяна СОЛОВЬЕВА

Алексей Макушинский. Город в долине. — «Знамя», 2012, № 5, 6.

Два года назад в журнале «Знамя» (2010, № 3) появился очерк Алексея Макушинского «Три дня в Ельце», рассказывающий о прошлом и настоящем города Бунина в контексте истории Карамзина, летописей XIV века, дневников Пришвина, елецких газет 1919 года и записей Эрнста Юнгера. Ветвящуюся повесть пронизывала ностальгия по неслучившемуся, по жизни, которая могла быть. Очерк оказался истоком романа «Город в долине».

Роман открывается воспоминанием о том, как двое приятелей — протагонист, носящий имя автора, и будущий главный герой повествования Двигубский — с первой до последней встречи «обращались друг к другу на „вы”: вы, Двигубский, вы, Макушинский... Это выканье , в его двадцать один год, в мои девятнадцать, было, конечно, игрою — и, конечно, формой протеста против пролетарского панибратства, со всех сторон окружавшего нас», — поясняет автор. Нота малочисленного сопротивления коммунальной советской пошлости, когда она — со всех сторон, а они — на состоящем из двоих островке, устанавливает ценностную иерархию текста. В этой иерархии брежневская Москва есть продолжение Москвы сталинской с ее вавилонской или древнеегипетской природой, которую еще в 1922 году угадал Мандельштам. В венках из каменных колосьев или в сводах метро рассказчик видит «пустячок пирамид» [7] — призрак величия, питающегося «унижением и ничтожеством» [8] человека. Бесчеловечность реальной или «социальной архитектуры» [9] обусловливает безобразие больших и малых ее составляющих: от домов «потомственных интеллигентов», пахнущих «потом, помойкой, парашей», до вокзальной кассирши, в глазах которой «читается одно-единственное, зато заветнейшее желание» — чтобы все тревожащие ее пассажиры «вот сейчас, сию минуту, в мученьях подохли».

Примерно в середине романа мы узнаем о видении, не оставляющем Двигубского: всадник, который с вершины холма долго и пристально смотрит вниз, на город в долине. Из этого видения вырастает повесть, которую пишет Двигубский. Ее название становится названием всего романа.

Всадника в повести зовут Григорием. Он — белый офицер, выросший в городе, где начинается действие. Город в долине с разоренным ныне имением для этого героя — потерянный рай. Когда белые отступают, Григорий не может заново потерять дом и прячется. Кто-то выдает его ЧК, где он попадает в руки давнего знакомого, «товарища Сергея». Притворившись старым другом, Сергей убеждает Григория, что побег для того — единственное спасение. Камера открыта, прожектор на стене тюрьмы выключен. Григорий бежит. Сразу же включенный прожектор его ловит, а часовой — расстреливает. Умирая, Григорий видит над собой две тени и слышит знакомый голос: молодец, хорошо выстрелил.

Речь тут идет не о конфликте красных и белых, а о столкновении антропологических типов, представляющих старые (Григорий) и новые, чекистские ценности. Примечательно, что максимы побежденного, подобно толстовской «скрытой теплоте патриотизма» [10] , не облечены словами, тогда как принципы победителя формулируются четко и недвусмысленно: «Брать надо уметь, хватать, хапать. Благодати — нет! Нет... благодати... Это сука, шлюха, жизнь, понимаете, да? надо взять ее и выебать, вот и все тут».

Уже почти сто лет страна, породившая товарища Сергея, переживает последствия его победы. В романе историческим двойником Сергея становится Г. И. Мясников, который в 1918 году похитил и убил великого князя Михаила Александровича. Цитируя мемуары Мясникова, Двигубский говорит: «Мясников решил убить Михаила просто потому, что узнал, что тот — в Перми... в гостинице, почти без охраны» и, оставленный в живых, «может стать знаменем для всех контрреволюционных сил».

Новое племя, представленное Сергеем и Мясниковым, в романе, конечно, восходит к Каину, которого не проклинают, а награждают за убийство брата своего. Но с закатом империи бледнеет даже каинова печать, и отмеченные ею внушают не ужас, а смех. Так чекист-самоубийца, уволенный в запас, пытается покончить с собой, оставив записку: «Не могу жить без органов».

Героев-чекистов и связанных с ними комбинаторов новой формации ожидает крушение потому, что их победа в войне за Россию лишена исторической и тем более нравственной правоты. Посмотрим, что происходит в романе с персонажами другой антропологической общности, Григорием и Двигубским. Первый убит; второй, не окончив повести, умирает от рака. Формально перед нами неудачники, не осуществившие задуманного. Но роман заставляет нас искать в этих судьбах иного, большего смысла.

Двигубский говорит о Григории, что тот «не может оставаться в стороне. Нет никаких разумных причин ему не оставаться в стороне. Но здесь не разум, а чувство. Le coeur a ses raisons que la raison ne comprend pas [11] . Чувство родины. Вся Россия и я с ней». Тоска по целому заставляет героя на кровном, клеточном уровне ощутить власть пушкинского закона «самостоянья». Этот закон для Григория оказывается сильнее инстинкта самосохранения, а память и честь — важнее жизни. Здесь он подобен другому любимцу Двигубского — философу Фондану, ученику Шестова: «Шестов писал о трагедии, Фондан решился ее себе пожелать». Во время Второй мировой войны еврей Фондан отказывается бежать из оккупированного Парижа и погибает в концлагере.