Чтение онлайн

“Это был очень короткий период, когда все сошлось. Я прочитала Евангелие. Я очень любила эпос, читала Гомера, ирландские и исландские саги, „Песнь о нибелунгах”, обожала „Песнь о Роланде”. Меня поразило, что это совсем непохоже на все перечисленное, поразила Нагорная проповедь. Я поняла, что не могу отдать две рубашки, когда у меня просят одну, или подставить вторую щеку — но Тот, Кто это говорил, сказал то, чего я хочу до глубины души, пусть и не могу исполнить, душа опознает это как искомую Истину. Это был первый толчок. Вторым был Белль, „И не сказал ни единого слова” и „Хлеб ранних лет” — и еще „Суть дела” и „Сила и слава” Грина. Одновременно я начала читать Бердяева. Все сошлось вместе. Я поняла, что про Церковь я ничего не знаю, но раз Он сказал, что Он ее основал, значит, мое место там. Отец Николай Эшлиман потом спросил меня: „Через какое лицо Троицы вы пришли к Богу?”, я ответила: „Через Второе””.

“ Рухнуло противостояние добра и зла”. О массовой культуре, герое и насилии Андрей Архангельский беседует с философом Виталием Куренным. — “Огонек”, 2012, № 30, 30 июля < http://www.kommersant.ru/ogoniok >.

Говорит Виталий Куренной: “Любые новости в конечном итоге сообщают вам, что вы живете в мире доминирующего зла”.

“Кризис выражается также в том, что Голливуд производит сейчас очень странные в этом отношении фильмы. Например, „Схватка” ( The Grey ) Джо Карнахана. Классический фильм-катастрофа: с какого-то там американского Нарьян-Мара на Аляске взлетает самолет, который терпит катастрофу, а уцелевшая компания оказывается в ледяной пустыне, окруженная волками. Вначале все идет в соответствии с голливудским социальным каноном — гибнут негодяи и сомнительные личности, но главный персонаж фильма — профессионал, охотник на волков, и беспокоиться о хеппи-энде, казалось бы, не стоит. Но потом гибнут все, и даже главный герой. Это все равно, что на дне ведра с попкорном в конце сеанса обнаружить семечки — настоящий шок! Развязка для Голливуда совершенно необычная, так как согласно канону в таких ситуациях один-двое выживают, потому что они вели себя правильно, в соответствии с добродетелями. А здесь человек ведет себя правильно и все равно обречен. По сути, происходит отмена конвенции о хеппи-энде”.

Ольга Седакова. Памяти Евгения Пастернака: Смерть можно будет побороть Усильем Воскресенья… — “Православие и мир”, 2012, 31 июля < http://www.pravmir.ru >.

“Мне выпало счастье многие годы знать Евгения Борисовича, заходить в их дом, говорить по телефону, ходить вместе на концерты, выставки, лекции, встречаться в храмах. „Какой болван придумал, что в споре рождается истина? В споре ничего не рождается!” — заметил он в одну из наших последних встреч. Мальчиками и девочками он помнил моих учителей — С. Аверинцева, Н. Трауберг, Вяч. Иванова”.

“Он давно был старшим. Он был старше нас не только на свои года. В нем было напоминание о другой России, другой жизни, другом обществе, где, словами его отца, „любить было легче, чем ненавидеть”. Где великое было близко, как Лев Толстой на домашнем музыкальном вечере в доме его дедушки, а гнусное и жестокое — совсем далеко, „не с нами”, в каких-то книгах про злодеев”.

“Сам Евгений Борисович не жил в эту докатастрофическую эпоху, самое просвещенное и творческое время в российской истории. Но он был создан этой эпохой, и ее правила, „правила нового благородства”, оставались для него необсуждаемой нормой. Там были бы дома такие странные в нашем быту свойства: его благородная простота, миролюбивая искренность, „почтенье к уму”, словами Цветаевой, какое-то родственное отношение к проявлениям человеческого гения разных веков и стран. Жестокость была ему отвратительна. Вычурность и умничание тоже”.

См. также: Евгений Пастернак, “Опыт Шаламова — последний круг ада” (беседовал Сергей Соловьев, главный редактор сайта Shalamov.ru) — “Новая газета”, 2012, № 67, 20 июня < http://www.novayagazeta.ru >.

Сергей Солоух. “Любое время ассоциируется у меня со смертью”. Беседу вел Александр Чанцев. — “Перемены”, 2012, 9 июля < http://www.peremeny.ru >.

“Я презираю и ненавижу кинематограф — высокобюджетную сестрицу цирка. Понимаешь, литература — наверное, единственное ненасильственное искусство. Мало того, что книгу можно читать в любом нужном тебе темпе, с любого места, в любом направлении, когда угодно, но как при этом свободно и вольно главное по сути — воображение читателя. Только нам, людям, присущее свойство воображать и фантазировать, творить, доделывать, домысливать. А кино всегда подчиняет, насилует и ведет строем. Ать-два. Дает всему единственный, законченный и мертвый вид. Выедает, уничтожает мозг. Делает придатком аппарата. Поэтому по природе своей людоедство — жульничество, ложь и пакость. Механический антипод культуры слова. Между прочим, ты почитай ЖЖ, о чем пишут люди литературы, о кинематографе, чаще и больше всего, а ведь это по сути своей готовый анамнез и диагноз, желания и страстной готовности самоуничтожиться. Не перековаться даже, а перевариться”.

Александр Храмов. Русские негры: три столетия внутреннего колониализма. — “АПН”, 2012, 26 июля < http://www.apn.ru >.

“Сложно представить, чтобы англичане получили бы право избирать парламент позже, чем ирландцы или индусы. Однако в Российской империи Царству Польскому конституция была дарована еще в 1815 году, а княжество Финляндское получило регулярно созываемый сейм уже с 1863 года, в то время как русские губернии смогли “дорасти” до парламентаризма лишь спустя несколько десятилетий. <...> Для российского правящего класса, назначившего себя на роль воспитателя „вечных детей”, неполноценность основной массы великорусского населения была аксиомой”.

“Основной аргумент [Б. Н.] Чичерина состоял в том, что современная передельная община Центральной России является не артефактом первобытных времен, а новейшим изобретением, окончательно сложившимся совсем недавно, во второй половине XVIII века, при Екатерине II. „Наша сельская община вовсе не патриархальная, не родовая, а государственная. Она не образовалась сама собою из естественного союза людей, а устроена правительством, под непосредственным влиянием государственных начал”. Другими словами, великорусская передельная община, навязанная русскому большинству в качестве „исконной”, в действительности была колониальным институтом”.

“В 1861 году, вместо того чтобы стать полноценными гражданами, наделенными индивидуальной собственностью, крестьяне были освобождены из-под надзора помещиков и переданы под надзор сельской общины. Обращение к этому архаичному институту было продиктовано типичной колониальной логикой косвенного управления ( indirect rule ). В силу своей немногочисленности европейские колонизаторы не в состоянии управлять превосходящей массой туземного населения и потому вынуждены перекладывать функции непосредственного контроля на местные институты власти (на племенных вождей, эмиров, на общинных старейшин)”.

“Творчество советских писателей-деревенщиков типологически очень сходно с творчеством их африканских современников, чья молодость пришлась на последние годы существования колониального режима. Африканские писатели, подобно своим советским коллегам, в своих произведениях описывали патриархальную сельскую идиллию, которая стремительно разрушалась с проникновением колонизаторов и ростом городов”.

Полную версию этой статьи см.: А. Храмов, “Колониальная изнанка европейского костюма. Заметки о внутреннем колониализме в Российской империи (XVIII — начало XX века)” — “Вопросы национализма”, 2012, № 10.