Чтение онлайн

Современные ирландские поэты почти всегда — почвенники, в лучшем, исконном понимании этого слова; они крепко связаны со своей землей, особенно с малой родиной (речной склон, родной городок, графство). Шеймас Хини здесь не исключение, скорее подтверждение общей тенденции. Именно эта сильнейшая привязанность «к родной почве» объясняет тягу Хини к автобиографичности (не путать с исповедальностью). Поэт постоянно «возвращается» в «утраченное время» своего детства, в родное графство Дерри (Северная Ирландия), где он родился и вырос в семье фермера. При этом Хини — поэт, напрочь лишенный сентиментальности: неторопливостью, дотошностью автобиографические экскурсы напоминают обстоятельные средневековые хроники.

Высокая ирландская поэзия второй половины XX века — не в последнюю очередь поэзия гражданская. Молодость Шеймаса Хини (1939 г. р.), выросшего в Северной Ирландии, приходится на период так называемых траблз (troubles) — затяжного конфликта между североирландскими католиками и протестантами:

«Долой папистов» — призывает дробь,

Избитая мелодия ушам как опий.

На коже барабанов проступает кровь,

И в воздухе биение, как в стетоскопе.

(«Оранжистские барабаны, Тирон, 1966»)

Когда Хини обращается к событиям 60 — 80-х годов, он не торопится выплеснуть свои эмоции на бумагу; гражданственность он видит не в том, чтобы молниеносно откликаться на текущие события, сочиняя стихи «на злобу дня». Гражданская поэзия Хини преимущественно медитативна: поэт неторопливо переосмысливает трагедию, разыгравшуюся в Северной Ирландии, не столько даже как региональную катастрофу, но как человеческую трагедию вообще. Иначе говоря, беспорядки на улицах Белфаста позволяют Хини поведать миру нечто важное о человеческой судьбе.

Хини свойственно циклическое, древнегреческое понимание истории. Отсюда слова Нобелевской лекции: «Поэт знает, что резня будет продолжаться и впредь, что рабочих на исходе дня не раз ещё высадят из автобуса, выстроят вдоль дороги и расстреляют [речь идет о расстреле рабочих-протестантов боевиками ИРА]...» (пер. А. Ливерганта). Смысл и задача поэзии, согласно Хини, в выражении сочувствия, в успокоении смятенной души. Продолжу предыдущую цитату: «...однако знает он [поэт] и другое: существует в жизни и пожатие руки, и сочувствие, и желание прийти на помощь». Для русского читателя в позиции Хини много знакомого: «И нам сочувствие дается, / Как нам дается благодать».

Поэзия, призванная утешить, приобретает почти религиозную значимость. В Нобелевской лекции Хини упоминает легенду о святом Кевине и дроздах. Однажды, когда святой Кевин молился, пролетавший дрозд принял руку Кевина за древесную ветвь, опустился на нее, снес яйца и принялся вить гнездо. Проникнувшись любовью к дрозду, Кевин простоял на коленях без движения, пока не вылупились птенцы и у птенцов не окрепли крылья. Кевин — тот же поэт, не отнимающий руку, сочувствующий мирозданию: «Он должен так с рукой, как ветвь, простертой, / Стоять в жару и в дождь, пока дроздята / Не оперятся и не улетят».

Как уже говорилось, Хини часто возвращается к образам своего детства, смотрит на мир глазами ребенка. Например, в стихотворении «На речном берегу», написанном по мотивам шестой книги «Энеиды» Вергилия. Напомню, что в «Энеиде» Эней спускается в подземное царство, чтобы встретиться с Анхизом, своим отцом. Хини возвращается на «елисейские поля» графства Дерри. Вместо Леты он оказывается возле реки Мойолы, рядом с которой находилась ферма семьи Хини: «Когда я представляю этот „лес, / Разросшийся по дну речной долины”, / Мне вместо Леты видится Мойола». Стихотворение заканчивается пересказом пассажа из «Энеиды»:

Те души, о которых пел Вергилий,

(Перескажу посильно) — те, кого

По завершенью тыщи лет круженья

Земного колеса сюда призвали

Испить из этих вод прозрачных, смыть

Воспоминанья об Аиде мрачном

И снова преисполниться желаньем

Одеться в плоть и кровь, чтоб жить опять

Под куполом небес...

Одно из возможных прочтений этого стихотворения: поэт отождествляет превращение души, «одетой в плоть и кровь», и стихосложение, делающее это превращение возможным. Хини спускается к реке, «минуя по дороге / Domosplacidas, „мирные дома” / Деревни Аппер-Брох», и уже не различить, где заканчивается память и начинается загробный мир, как будто поэт так и живет, вполоборота к елисейским полям своего детства.

Роль памяти-Мнемозины в поэзии Хини весьма велика. Воспоминание предоставляет возможность поразмышлять о подоплеке творчества. Цикл «Песни отшельника» фиксирует подробности школьных лет:

В те времена сбывались чудеса:

Оказывался стеркой хлебный мякиш,

И бабочки с переводных картинок

Нам приносили новости из рая.

Лирический гений Хини — в очевидном ощущении дистанции между собой и остальным миром, ибо даже воссозданный мир — неполон без этого чувства дистанции между поэтом и тем, что происходит в его стихотворении. Хини прислушивается к голосам, доносящимся издалека:

Мне повезло: меня послали

Набрать воды, чтобы учитель сделал

Из порошка чернильного — чернила.

Вокруг нет никого — вода и небо,

И тихо так, что даже пенье класса,

Несущееся из открытых окон,

Не нарушает этой тишины.

И ты совсем один — вдали от мира!

Последняя, девятая часть «Песен отшельника» — лирическая исповедь поэта. Хини верит «только / В усердье пишущей руки, в упорство / Строк, высиженных в тишине…». Для Хини стихи — эпифания постоянного, неиссякаемого труда («steady-handednessmaintained»).