Чтение онлайн

Олег Ермаков не отказывается от ранних афганских рассказов и не противопоставляет им свои новые книги. В интервью корреспонденту «Известий» Ермаков назвал, в сущности, одно отличие своей новой афганской прозы: «За это время я больше узнал о Востоке». На самом же деле изменился и сам автор, изменились и представления о той, давней уже войне, о ее ветеранах. В разгар Афганской войны это слово еще казалось неуместным: «Ветеранами ясно кто был, предки, солдаты Великой Отечественной, фронтовики. А мы, пэтэушники, шелупонь, раздолбаи…» — рассказывает герой «Вечного солдата». Но со временем, не без некоторого удивления, былые советские «афганцы» поняли, что были на войне и что ветеранами зовут их, «а не дядю в очереди».

В черно-белом мире романа «Знак зверя» мрачные, тоскливые картины армейской жизни в «городе у Мраморной горы» время от времени сменяются идиллией северной природы, мирной жизни, одиночества, прерываемого только появлением женщины. Простая и честная жизнь на лоне природы, вдали от пушек и танков, от обстрелов и боевых операций. Душевное исцеление в мире русского леса или иллюзия исцеления? Но вот у отставного капитана Колядина из «Русской сказки» все это есть: жизнь на природе, общение с добрыми и мудрыми животными (он устроился работать конюхом), свой домик и участок земли, есть жена, наконец. Живописное заснеженное село — чем не сказка, не идиллия? Но все идет не так, как надо. Даже лошади оказались не добрыми друзьями человека, а существами «своенравными, хитрыми и, пожалуй, злыми». Пилит жена — зачем живем в захолустье? А сам Колядин смотрит телерепортажи о новой, уже чеченской войне, и ночами Гиндукуш белеет «снегами сквозь сны». Еще один «вечный солдат»? Нет, герой Ермакова — нормальный человек, а не прирожденный воин, кшатрия, не человек войны, рожденный воевать и убивать. Впрочем, люди этого склада у Ермакова встречаются. Таков старший лейтенант Олехнович из «Боливара». В нем есть «азарт войны». Олехнович пленных не берет, расстреливает «бабаев» при каждой возможности. В глазах Мартыненко (и, видимо, в глазах автора) он не злодей и не герой, он вообще не человек, а природное явление, «как самум».

Герои ранних афганских рассказов, на мой взгляд, почти не запоминались, мало отличаясь друг от друга. Даже в «Знаке зверя», до выхода «Арифметики войны» — самой значительной книги Ермакова, были не столько характеры, сколько герои-маски, герои-функции, герои-символы. У некоторых даже имен нет, только профессии или должности: начмед, хирург, сестра-с-косой. У них нет довоенного прошлого, нет и послевоенного будущего: вся жизнь умещается в пространстве войны, от учебки до кабульского аэропорта.

Герои «Арифметики войны», даже второстепенные, эпизодические, — живые и оригинальные, их невозможно перепутать. «Один» — рассказ молодого солдата, новобранца, принявшего свой первый бой. Будничное повествование об армейской жизни и подготовке к первому бою, первому, как казалось, почти безопасному рейду против душманов, с трагической развязкой. Но сколько же здесь интересных характеров, сколько жизненных историй. Впрочем, осталась любовь Ермакова к именам-символам. Темпераментный, рано созревший, как и полагается южанину, Горинча, красавчик Лебедев, прыщавый, но могучий и добродушный Дубино, нерешительный, «слишком задуманный» капитан Анастасьин, ефрейтор по кличке Адольфыч, похожий на енота и на Гитлера.

Ранние рассказы Ермакова привлекали внимание фактурой, новизной, которая одним Афганом не ограничивалась. Даже о дедовщине тогда только-только начинали писать, а тут оказывается, что даже мраморные туалеты в далеком военном городке молодые солдаты («сынки», «духи») моют зубными щетками. Теперь Ермаков о дедовщине не пишет — о ней и без того знают все. Прошли годы, и писатель отсек все лишнее, неважное, все, что отвлекает внимание. Поэтому «неуставняк» в новой книге Ермакова — всего-навсего часть общего фона, элемент бытия, заметный, но все-таки элемент. Книга Ермакова о другом: человек и война, Россия и мусульманский Восток.

Новая проза Олега Ермакова на первый взгляд — ясная, прозрачная, как чистый воздух. Ничего лишнего: ни стилистических изысков, вычурности, ни трудных, темных мест, требующих долгого и напряженного внимания, многих усилий, старания вчитаться в непростой, «темный» текст (как, например, в романе «Холст»). От читателя как будто и не требуется излишних усилий. Книга небольшая и читается легко. Только вот временами у читателя возникает странное чувство, вроде бы не прямо связанное с текстом. Александр Иличевский однажды написал о совершенно необъяснимом ужасе, что охватывает читателя пушкинской «Пиковой дамы». Это чувство, если не ужаса, то непонятной тревоги (не мороз по коже, но все же — холодок), может посетить и читателя ермаковского «Сада». Хотя в рассказе нет ни пыток, ни отрезанных голов, ни призраков или чудовищ. Сам наряд Справедливого Гура, что принимает у себя в крепости русского майора Кардымова, заставляет поежиться: майор называет хозяина крепости «хирургом». Ассоциации с хирургией вызывает светло-зеленый наряд «феодала». Давний страх пациента перед тем, кто будет резать его тело. Омовение перед трапезой кажется советскому майору приготовлением к казни: «И когда ополаскивал лицо, склонившись над тазом, вот тогда и ждал обжигающего удара по шее арабским или каким там клинком». Хотя Справедливый Гур обойдется с непрошеным гостем в общем-то человечно: не убьет, не бросит в яму или башню.

Ирина Роднянская в обширной и благожелательной статье-рецензии на «Знак зверя» похвалила Олега Ермакова за «дружелюбие» к афганцам, «без тени ксенофобии, внимание к чужому быту и обычаям, к не нашему укладу и вере <…> в духе уже подзабытой „всемирной отзывчивости”» [4] . Между тем в ранней афганской прозе Ермакова собственно афганцы — пуштуны, хэзарейцы, нуристанцы и даже узбеки с таджиками — были темой в общем-то периферийной. О той же дедовщине, например, там намного больше, чем о людях Востока.

А сами афганцы, как душманы, так и мирные «бабаи», появлялись на страницах от случая к случаю и мало отличались друг от друга: неясные тени, бессловесные создания в чалмах, в длиннополых рубахах и шароварах. Только временами появится какая-нибудь деталь: герой заметит «громоздкие грубые руки» пленных моджахедов или горбатую корову, которую доил оставшийся в полуразрушенном кишлаке старик.

Иначе, наверное, и быть не могло. Взгляд раннего Ермакова — взгляд вчерашнего солдата, а советские солдаты восточным языкам не были обучены (если не считать призывников из Средней Азии) да и восточным бытом, историей и культурой мусульманского Востока не интересовались.

Легко любить издалека, легко рассказывать, что, мол, все люди одинаковы, все рождаются равными в правах, если не в способностях, а культурные различия — не более чем этнографические подробности, которые можно «вынести за скобки».

Горинча из рассказа «Один» вырос на советском Востоке, в Алма-Ате, но именно он называет людей Востока даже не «бабаями», а «зверями» (как это было принято у него на родине), а из всех достижений мусульманской цивилизации признает только анашу, план.

Знание о чужом не приближает к чужому.

Напротив, многое узнав, человек впервые начинает понимать, как далек Афганистан, как непостигаем мусульманский Восток.

Герой Олега Ермакова, русский человек, родившийся на берегу большой реки — Днепра или Вятки, чужероден афганским горам и степям, где все выжигает солнце, а прозрачные, прохладные реки текут в кяризах глубоко под землей, где растут гранаты величиной с пивную кружку или даже с детскую голову, где мальчик играет на нае — афганской или персидской флейте.

Эту флейту, «самый дух и звук» Востока, советский солдат пытается купить у мальчика-афганца, но тот не продает (рассказ «Афганская флейта»). Солдат решает приобрести (дочке в подарок) флейту на базаре, через знакомых афганских трактористов. Афганцы кивают, охотно берут деньги (то есть чеки Внешторгбанка) и обещают привезти флейту. Плевое, в сущности, дело — сделка купли/продажи — оборачивается загадкой: флейту афганцы никак не привозят. Все время что-то мешает. Или на базар не смогли приехать, или торговец уехал за товаром чуть ли не в Индию. Наконец, афганцы покупают русскому солдату немецкие солнцезащитные очки.