Чтение онлайн

Счастье — не попасть на войну. Не только потому, что душман может снести полголовы пулей из тяжелого «Ли Энфильда» или прошить очередью из АК-47 китайского производства. Страшно идти на смерть, но страшно и самому стать убийцей. Солдат в ранних вещах Ермакова — преступник. Да, войну начали сановные старцы из Политбюро, а боевые операции планировали генералы, но претворяли их замысел в жизнь простые солдаты и офицеры, именно они — убивали. Вот герой «Последнего рассказа о войне» смотрит на военного летчика, что разместился за соседним столиком ресторана, и гадает: а воевал ли он в Афганистане? Может быть, не воевал, не бомбил кишлаки и караваны, и тогда «воспоминания о войне не пронзят его простым вопросом: зачем я делал это?».

И вот Михаил Глинников, герой «Блокнота в черной обложке», нежданно-негаданно получает шанс: уклониться от войны, остаться в учебке, затерянной где-то в предгорьях Копетдага. Глинников своего шанса не упустил. Он сохранил жизнь. Более того, не принял участия в несправедливой войне: не обстреливал кишлаки из «Градов» или гаубиц, не убивал пленных караванщиков, припрятавших цинки с патронами между мешками изюма. Он никому не сделал зла. Просто отслужил свое и вернулся домой. А несколько лет спустя, когда пришли новые времена и «всех затопило море Черное правды», Глинников «играл байроническую роль того певца, что спасся» и даже перехитрил жестокую систему, что равнодушно направляла «молодняк на заклание». А дальше — дальше начинается история, которая должна бы очень удивить читателей ранних афганских рассказов.

Возвращались на родину отслужившие «воины-интернационалисты», которых уже в разгар войны стали называть «афганцами». «Они имели вид людей, приобщившихся к чему-то неведомому» [3] . Это «неведомое» теперь манит Глинникова, он все больше не осознает — просто чувствует, что тогда, в учебке, ошибся с выбором. И жизнь постепенно, шаг за шагом убеждает его: да, он ошибся.

Даже девушка Эля, «гибкая серна или как там… газель», что прежде оказывала Глинникову знаки внимания, совершенно потеряла к солдату интерес, как только стало известно, что он остался. Казалось бы, все должно быть наоборот: девушка одинокая, а молодой, интеллигентный парень рядом. Любого из его товарищей — воинов-афганцев — могут привезти назад в цинковом гробу, а ему угрожает разве что наряд за нерадивость. Его не убьют, не ранят, не оставят инвалидом. Хороший жених, перспективный, надежный.

Сделанного не вернуть, но Глинников как будто пытается переиграть партию и создать себе другую судьбу, от которой отказался тогда, в туркменской учебке. Покупает в магазине карту Афганистана, читает книги путешественников-востоковедов, берет в библиотеке «толстенный том „Шах-наме”».

В чужом блокноте, забытом сослуживцем перед отправкой в Афганистан, Глинников находит адреса товарищей, не увильнувших от войны. Пишет им, напоминает о себе. Бесполезно, ему никто не отвечает. Тогда Глинников придумывает себе новую судьбу: будто бы он воевал где-то под Гератом, но выдумщика тут же разоблачает настоящий афганец.

Разум подсказывает герою, что поступил он правильно, в правоте его укрепляют и прочитанные книги, и сам дух эпохи — в западном мире давно царит пацифизм. Наконец, на стороне Глинникова должен быть и сам автор. Центральный эпизод раннего рассказа Ермакова «Крещение» — убийство пленных. Старые солдаты решили поучить новичков — дали им расстрелять пленных афганцев: это, собственно, и есть их «крещение» (хотя точнее было бы написать «причастие»). И солдат Костомыгин убил. А вот Опарышев, трус и подхалим, презираемый всеми Опарыш, — неожиданно отказался. «Кто гнется, того и гнут». Опарыш поступил наперекор законам войны, наперекор боевым товарищам, обрек себя на жалкую участь. Но правда осталась за этим жалким солдатом.

Между «Крещением» и «Блокнотом в черной обложке» прошло больше двадцати лет. Авторский взгляд изменился. Война, может быть, и зло, но не только зло, она — часть нашей реальности, и никакие новые времена ничего, в сущности, изменить не могут: «Гомеровские боги ткут несчастья, чтобы человечеству было о чем петь… А он — он выбирает молчание». Уклонился от своей судьбы, дезертировал из истории и оказался на обочине жизни. И вот живет герой в провинциальном городе, пишет для молодежной газеты лживые статьи о передовиках производства.

«Арифметика войны» не сборник рассказов, не собрание текстов, а именно книга, с довольно сложной композицией и несколькими сюжетными линиями. Ермаков даже произвел операцию над собственным рассказом.

Прерванный на середине «Блокнот» стал завязкой всей книги: товарищи по учебке «навсегда исчезли из жизни Глинникова. Но это только тогда казалось, что навсегда». Вторую часть «Блокнота» («Кашмир») автор поставил в середину книги, между магическим «Садом» и «Афганской флейтой», полной суфийских мотивов.

Глинников и Мартыненко из рассказа «Боливар» не двойники, конечно, но связь между героями двух, казалось бы, не пересекающихся друг с другом рассказов нетрудно отыскать. Глинников с детства мечтал прокладывать железные дороги в далекие, отсталые страны, вроде Афганистана или Тибета, воображал себя «цивилизатором-железнодорожником». Но в последний момент передумал, простился и с детской мечтой о железных дорогах, и с далекой южной страной, которую он так и не увидит. А лейтенант Мартыненко решил мечту осуществить. Хотел стать героем-освободителем, как Симон Боливар, и отправился освобождать афганскую землю, если не от душманов, то от бедности, от средневекового невежества. Настоящий воин-интернационалист. И вот на его глазах взрывают дом «подозрительного» муллы, а командир приказывает Мартыненко расстрелять информатора-афганца: знает слишком много. Так закончился его путь Боливара.

Не освободитель, не Либертадор, но кто же он — захватчик? Мы привыкли делить войны на захватнические и справедливые. Ранний Олег Ермаков, бесспорно, этого деления держался. Герой «Последнего рассказа о войне», бывший воин-афганец, сравнивает себя с американцем — ветераном Вьетнамской войны и даже с гитлеровцем, солдатом Третьего рейха. Для автора «Арифметики войны» такое сравнение уже неуместно, а старая классификация войн — слишком груба, примитивна. Что же, кроме бесконечных расходов и боевых потерь, получил в Афганистане Советский Союз? Война ненужная и несправедливая, но разве захватническая?

«Арифметика войны» намного сложнее ранних афганских рассказов и «Знака зверя». Хорошо жить в простом и ясном мире, где грань, отделяющая добро от зла, всем заметна. Не убивай, не иди на войну — и ты не сделаешь зла. Но в «Арифметике войны» нет прежней ермаковской «антропологии зла», потому что выделить зло в чистом виде оказывается не так просто.

Ермаков афганскую войну не одобряет и не оправдывает. Читателей ранних афганских рассказов, должно быть, поражали сцены, где советские солдаты убивали ни в чем не повинных или едва-едва подозрительных афганцев, снимали с трупов часы. Но то же самое происходит и в «Арифметике войны». Старший лейтенант Олехнович сбрасывает с набравшего высоту вертолета двух афганцев — погонщиков каравана: отказались выдать путь настоящего каравана с оружием («Боливар»). Советские солдаты уничтожают родной кишлак Джанада, героя повести «Шер-Дарваз, дом часовщика». Но ранний Ермаков отшатнулся от ужасов войны, нынешний — пытается найти им объяснение. Здесь и возникает «арифметика войны», «примитивная древняя наука», где чужой минус дает своим плюс: «Чем меньше непонятных чужих, тем больше надежд выжить своим». Это не случайно брошенная фраза, а настоящий закон, верность которого Ермаков доказывает не раз. Умный, но слишком добрый русский офицер не расстрелял бродячего торговца, что зашил много денег в подкладку жилетки: «Это же деньги, а не взрывчатка». А торговец вез кассу полевого командира Саида Джаграна.

Бунт против войны — это бунт против самого мироустройства, в нем нет ни смысла, ни надежды на успех. Пацифизм — светлая и наивная мечта человечества, которой поддались даже великий Лев Толстой и хитрющий Аристид Бриан. За одиннадцать лет до Второй мировой войны госсекретарь США и министр иностранных дел Франции подписали договор: отказаться от войны как орудия национальной политики (пакт Бриана — Келлога). К договору присоединились почти все европейские страны, включая Советский Союз и еще не фашистскую Германию. Так стоил ли тот договор бумаги, на которой был напечатан? Кровь льется так же, как лилась во времена вавилонских правителей и римских императоров, только вместо пращей и луков — пулеметы и автоматические винтовки.