Чтение онлайн

Но «Брачные игры лягушек» Кокотюхи — это не зомби-трэш. По сути, это социальная проза, загнанная в рамки криминального боевика разлива «pulp fiction»: типичная история из девяностых годов о ребятах, укравших миллион и удирающих с ним. Точные типажи, дух времени — всё свидетельствует об умении писать. Со времен «Игр» Кокотюха написал еще дюжину детективных (собственно — криминальных) романов, несколько детских книжек, non-fiction типа «Резонансные дела МВД». Вынесенный волею судеб на передовой край борьбы за массовую культуру, он выступает последовательным защитником ее права на существование. «Украина — едва ли не единственная из читающих стран, в которой детективы, фантастика, триллеры и мелодрамы пребывают в статусе альтернативной культуры, или же — контркультуры». Это сказано в 2004-м [37] , и ситуация, в общем-то, начала меняться только во второй половине 2000-х.

Но не следует думать, что в украинском детективе нет никого, кроме двух «отцов-основателей». Василь Шкляр задолго до того, как написал скандальный исторический роман «Черный Ворон» [38] , отдал дань чистому и честному масскульту в романах «Ключ» (1999), «Элементал» (2001), «Кровь нетопыря» (2003). Первый из них — добросовестная попытка пересадить на украинскую почву французский психологический детектив по образцу Буало-Нарсежака, второй — международный боевик, опять-таки «а-ля франс», а третий — скрещение детектива, женского романа и мистики. Примечательно, что и в жанровые каркасы, не предполагающие мистической составляющей, Шкляр все же ее добавил — что стало единственным отступлением от канонов.

Можно назвать еще несколько имен. Валерий и Наталья Лапикуры с их ретро-циклом из шести повестей «Инспектор и кофе» о киевском угрозыске 1970-х годов; к достоинствам цикла можно отнести достоверно переданную атмосферу того времени; это, пожалуй, единственный у нас «милицейский детектив» — серия, объединенная фигурой следователя, и потому наиболее близкая к классическому детективу. И переиздания были, и намерения снять сериал, но особого успеха тексты не имели, даже на небогатом отечественном рынке.

Пробовала себя на детективной ниве и Евгения Кононенко — автор женской прозы, весьма заметный в Украине и даже за ее пределами [39] . В самой нашумевшей ее книге «Имитация» (2001) частное расследование якобы случайной гибели киевской интеллектуалки оборачивается гибридом все того же «женского романа», романа-реконструкции (кем была убитая?) и романа социального. Несмотря на некоторую жанровую размытость, это все-таки детектив — но позиционирование текста не вполне соответствовало содержанию. Акунина некогда объявили «русским Эко»; о Кононенко пишут статьи, где «Имитацию» провозглашают «бестселлером для элитариев» и находят в романе отражение юнговской теории «персоны», а то и «экзистенциальные проблемы сквозь призму детективного жанра». Предполагается, что это свидетельствует о художественной ценности и глубине текста.

Разумеется, детектив легко поддается архетипическому анализу (как и другие жанры масслита); конечно, тема «бытия и ничто» в нем возникает как бы сама собой (Эко фантазировал о том, что будет, если потомкам из всего мирового кинематографа останется одна серия «Коломбо», — какие глубины в ней обрящут?). Критика все так же продолжает то восхвалять детективы как коммерческий продукт, то проклинать их ровно за то же, то вчитывать в них сакральные смыслы — однако понимания природы жанров вообще и жанра детектива в частности не прибавляется.

Поэтому к детективщикам приписывают и тех, кто ими на деле не является, — например Андрея Куркова, который действительно старается работать на «элитариев» (причем преимущественно западных), используя элементы детектива, фантастики, сатиры — вообще чего угодно, — как ему заблагорассудится. (Не будем же мы относить к какому бы то ни было «чистому жанру», скажем, Пелевина?)

Что говорить о принципиально внежанровом Куркове! В детективщики нет-нет да и запишут гораздо более жанрово определенных авторов — известного читателям «Нового мира» Юрия Винничука с его «химерной прозой» или Владимира Ешкилева, уж точно пишущего фантастику, пусть и неформатную. Критики автоматически делают стойку на детективную интригу, которая в качестве инструментария используется и далеко за пределами жанра — хотя бы и в «Гарри Поттере».

Что же получается? Легкоузнаваемые жанровые элементы способствуют коммерческому успеху — а зачастую и просто литературному, — но, как вы могли убедиться даже из наших кратких аннотаций, детектива в чистом виде так и нет, зато имеется множество жанровых «надстроек». Делаются порой очень интересные вещи — скажем, «Столп самодержавия, или 12 дел Ивана Карповича Пидипрыгоры» (2011) Владислава Ивченко и Юрия Камаева [40] , цикл новелл, образующих своего рода мениппею: рубеж XIX — ХХ веков, агент киевской охранки, расследующий то политические дела (от бомбистов до мазепинцев), то сенсационные уголовные преступления, из которых может вынырнуть что угодно, вплоть до сюжета «Чужой против Хищника». В результате — перед читателем предстает этакий украинский Швейк, пародирующий саму идею ретроутопии… и вообще мемы массового сознания, как современные, так и столетней давности. Здоровый, позитивный и очень украинский постмодернизм, играющий буквально во все одновременно, — а жанровая модель вполне детективная.

Спорадические набеги на жанровую территорию предпринимаются постоянно: за детектив берутся то авторы хоррора (Наталья и Александр Шевченко), то маститый тележурналист (Юрий Макаров), то мелькнет в премиальных списках молодой автор и снова исчезнет; не говорим уж о творцах откровенного трэша (Ирэн Роздобудько). Проблема еще и в том, что в жанр нередко вторгаются люди, имеющие о нем и о его разновидностях самое смутное представление. Руководствуясь принципом «кашу маслом не испортишь», они могут затолкать в одну книгу убийство в закрытой комнате или действующую в тишине коварную отравительницу — и эффектную «голливудскую» погоню в финале. Как ни взбалтывай, а смешать это невозможно; в результате книга разлетается на клочки.

Показательно, что все более-менее успешные украинские детективы пересаживают западные модели на местную почву. Романы «из иностранной жизни» неинтересны ни читателям, ни писателям: лишнее подтверждение того, что массовые жанры играют свою роль в «национализации» культуры.

Между тем писатели, зарекомендовавшие себя в жанре, из него потихоньку дезертируют. Шкляр избрал стезю идеологической прозы, Кононенко — как пришла из женской прозы, так к ней и вернулась; и даже, казалось бы, несгибаемо верный детективу Кокотюха писал-писал криминально-боевиковые тексты, но и у него в последних книгах все сильнее сгущается мистическая атмосфера, вплоть до выхода за реалистические рамки.

В чем же дело? Неужели только в изначальной «химерности» украинского сознания? Не думаем. Наш читатель детективы любит и ждет, издатель — не враг же он себе — по-прежнему встречает их с распростертыми объятиями. Все сколько-нибудь приемлемые детективы, попадавшиеся нам в последние годы на конкурсе рукописей «Коронация слова», быстро и легко отправлялись в печать. Однако мало что в жанре «текучка кадров» — нельзя сказать, что отдельным текстам удалось создать устойчивую жанровую традицию в отечественной беллетристике.

Причина этого представляется очевидной.

Классического детектива (Холмс, отец Браун, Пуаро) в украинской литературе нет — как не было его и в литературе советской. Был паллиатив — милицейский роман, в котором вместо героя-одиночки носителем этической и социальной нормы оказывался крепкий советский коллектив. Но классический детектив без фигуры сыщика вообще немыслим. Если вдуматься, этот жанр устроен очень интересно: в центре его, бесспорно, находится главный герой, с которым тем не менее ничего не происходит. А с ним и не может ничего произойти, ибо он — носитель нормы в девиантной реальности. Любят, ненавидят, страдают другие — жертвы, преступники и свидетели, — но не главный герой. Именно по отношению к нему меняются изображаемая социальная среда и эпоха. Поэтому классический детектив чаще всего существует в виде цикла: если герой и меняется, то не в отдельно взятом произведении, будь то роман или рассказ, — но различие между Холмсом из «Этюда в багровых тонах» и из «Пустого дома» разительное.