Чтение онлайн

Закрепляется этот моментальный фотоснимок посредством доминирующего на данный момент стиля, дискурса , причем заодно препарируется (как часть препарата) и сам главенствующий на данный момент стиль.

Эта препарация происходит примерно тем же образом, как на уроках ботаники сдирают кожицу с луковицы, — послойно. Ирония, однако — это и есть такое считывание слоев : все последние тексты Пелевина весьма и весьма ироничны, и ирония эта распространяется на все, в том числе и на сам дискурс (вспомним эпическую битву Верлибра и Сонета в финале «Empire V», а заодно — чем она закончилась: там последовательно две концовки, одна — ложная, другая — истинная). Судя, однако, по критической рецепции пелевинских текстов, ирония считывается далеко не всеми — почти все восхваления/поругания очередного романа либо чрезмерно эмоциональны, либо же в высшей степени наукообразно-серьезны [1] . И это очень показательно, поскольку коллективному бессознательному чувство юмора вообще не свойственно, — в том числе (особенно!), когда оно разглядывает себя. Сатира, да, энергично и даже несколько обидчиво считывается — но это не одно и то же. Ирония — это в том числе ирония и над сатирой (предлог «над» здесь сознательно двусмыслен).

В последнее время (возможно, это связано со всепроникающим влиянием media ) коллективное сознательное/бессознательное без устали воспроизводит два основных паттерна:

«они нас зомбируют»

«нет никакой ложки».

В сущности, это один постулат, если вдуматься. То, что благодаря media правду от неправды отличить стало практически невозможно, реальность как таковая легко подменяется искусственными конструктами, равно как и то, что именно на этом основана манипуляция массовым сознанием («зомбификация»), прекрасно показано в сатирическом фильме Барри Левинсона «Хвост виляет собакой» (1997), поставленном по мотивам романа Ларри Бейнхарта «Американский герой» (1993), но корни гораздо глубже. Искусственную реальность (опять же с целью манипуляции, «зомбификации») с самого начала своего существования создает реклама, но здесь как раз к Пелевину…

Именно этими двумя положениями — про зомбификацию и отсутствие ложки — жонглирует трэш-литература, которая по определению кормится продуктами массового сознания, одновременно воспроизводя их, «передавая дальше». Именно их так или иначе осмысливает литература штучная, иными словами, литература «второго порядка». И именно на эти постулаты в том или ином виде опираются практически все тексты Пелевина [2] — сначала разбирая их «по косточкам», потом вновь собирая в мифологический конструкт — однако уже иного, высшего порядка, основная ценность которого (конструкта, а не порядка) в том, что конструкт получается в высшей степени убедительный и непротиворечивый. Все остальное (сюжет, характеры, если кто-то способен их здесь отыскать, мимолетные политические аллюзии) — лишь розочки на торте, порой весьма и весьма причудливые, но налепленные исключительно для того, чтобы замаскировать грубую умственную пищу.

Вампиры в коллективном бессознательном (и его масскультурном зеркале) как раз и являются одним из воплощений этих двух паттернов/слоганов, но воплощение это, хотя и мегапопулярное, тем не менее (именно потому, что вездесущее) достаточно аморфное. Облик вампира зыблется, двоится и троится — то мрачный асоциальный полуразложившийся кровопийца, то гламурный красавец, то интеллектуал, то слепая сила… Но, каким бы он ни был, из самого существования вампира, несомненно следует одно. Человек, что бы он сам про себя ни думал, — просто звено в пищевой цепи, причем не самое последнее. Над ним стоят некие высшие существа, и эти высшие существа в буквальном смысле слова супермены. Бэтмены Аполло.

Корни этого мифа, полагаю, восходят именно к той точке, в которой европейская культура (не без помощи тех же media ) стала работать с понятием «человечество» как с некоей целостностью, а раз человечество — целостная совокупность отдельных организмов, биологический вид, то и подчиняться оно должно сугубо биологическим законам. Вполне прагматическая теория Мальтуса датируется 1798 годом. Первый литературный вампир доктора Полидори обнажил свои клыки в 1819-м. Романтический «Дракула» Брэма Стокера появился сто лет спустя после обнародования мальтузианской теории — в 1897 году.

Идея вполне понятна — чем выше располагается в пищевой пирамиде соответствующий вид, тем его, во-первых, меньше, тем он — во-вторых — более (по сравнению с жертвами) интеллектуален, да и просто эффективен. Человек в этом смысле оказался эффективен настолько, что вывел себя за пределы естественной пищевой пирамиды, начав прогибать окружающую среду под себя, но если по аналогии высказать предположение, что над человеком тоже стоит кто-то, кто-то им кормится, то — картина меняется. Причем от того, кто кормится: хищник, паразит, или симбионт, картина меняется по-разному — и, соответственно, получает разное художественное воплощение.

Если это хищник — он неуязвим (с точки зрения жертвы, по крайней мере) и харизматичен. Хищником принято восхищаться, как мы (в сущности, крупные обезьяны) восхищаемся крупными кошками. Механизм понятен: в его основе — естественная потребность все время наблюдать за источником потенциальной опасности внимательно и неотступно, поскольку приматы и крупные кошачьи исторически обитали бок о бок. Такое неотступное и пристальное внимание возможно только в том случае, если его объект для наблюдателя по меньшей мере не отвратителен. Эволюционная необходимость — не более того. Не думаю, что для крупных кошек мы эстетически столь же привлекательны.

Харизматичность и привлекательность (в том числе и сексуальная неотразимость) вампиров, начиная с графа Дракулы Брэма Стокера, обусловлена именно этим. Примеров сколь угодно много — в том числе и эпохи «постмодерна», как, скажем, несколько иронический, но очень привлекательный образ вампира-интеллектуала Региса из саги «Ведьмак» Анджея Сапковского. Самый «чистый» недавний пример — харизматичный Юкка Сарасти из «Ложной слепоты» Питера Уоттса, гидробиолога по профессии. Сарасти — самый настоящий хищник, генетически восстановленный реликтовый гоминид, для которого остальное человечество — просто мясо [3] . Уоттсу не чужда ирония — его вампиры практически во всем превосходят человека, но имеют один генетический дефект, сбой, несущественный — и следовательно, не подверженный эволюционной отбраковке, — в дикой природе, но проявляющий себя в сугубо искусственной, созданной людьми, на время вырвавшимися из-под власти вампиров, цивилизационной среде. Вампиры Уоттса впадают в ступор при виде двух перекрещивающихся прямых линий.

Людям (мясу) вампиры Уоттса кажутся не только опасными, но и прекрасными (почему — см. выше), а отсюда уже недалеко до пресловутого «комплекса заложника» — любви (как правило, исступленной, истеричной) жертвы к своему палачу и мучителю [4] .

Отсюда же — небывалый успех не слишком убедительной в плане художественных достоинств «вампирской» саги Стефани Майер «Сумерки» [5] , отыгрывающей тот же высокий эмоциональный накал страсти палача и жертвы в ее подростковом, а потому сильно романтизированном, облагороженном варианте: ничем не примечательную старшеклассницу (таких критики презрительно называют Мэри Сью — everywoman ) удостаивает своим вниманием над-человек, харизматичный красавец-вампир, который к тому же «хороший», поскольку не губит людей ради крови (по Пелевину — неназываемой, сакральной «красной жидкости»). «Хорошесть» вампира, попытка облагородить и гламуризировать его не удивит нас, если мы вспомним, чем кончилась в 1973 году криминальная история, давшая название «стокгольмскому синдрому».

Вампир-паразит — на первый взгляд, наиболее художественно невыигрышный образ, поскольку не опирается на древние архетипы и предоставляет авторам не слишком много степеней свободы. Неудивительно: паразиты, в отличие от хищников, особой привлекательностью похвастаться не могут, сравним, например, тигра и ленточного глиста. К тому же от паразита не требуется ни особого ума, ни ловкости, ни хитрости, ни харизматичности. Однако в массовой культуре эта тема отыгрывается достаточно активно и порой очень плодотворно (один кинематографический цикл Aliens чего стоит!) по другому архетипическому сюжету — «враг внутри», нечто, на первый взгляд, незаметное и безобидное, что постепенно меняет человеческую природу и подчиняет своей воле. В чистом виде вампиры-паразиты, впрочем, встречаются не так уж часто. Один из немногих примеров — роман «Ночной смотрящий» Олега Дивова (2004), где люди в процессе приобретенного вампиризма превращаются в почти неуязвимые, но быстро деградирующие «биологические машины» (в «Ночном смотрящем», кстати, изображено очень показательное и позже отыгранное в тех же «Сумерках» противостояние вампиров и оборотней). Однако канонический вампиризм, если вдуматься, все же несет в себе некое «культурное эхо» паразитизма, поскольку люди после «укуса» вампира, следуя канону, не умирают, но дают ему некую власть над собой, а также сами «заражаются», становятся вампирами, хотя обычно более низкого ранга. Вампир, иными словами, не убивает свою жертву, как хищник, а пользуется ею, как паразит, а это, согласитесь, уже совсем другое дело.

И наконец, симбиоз, иными словами, — взаимовыгодное существование. Казалось бы — наиболее идиллическая форма отношений двух разных видов, но не все так просто: то, что выгодно для вида, может быть невыгодно и смертельно для отдельной особи (для современных видов многих домашних животных сосуществование с человеком безусловно выгодно, поскольку их дикие предки вымерли или истреблены тем же человеком, и «работа» на человека здесь единственная возможность сохранить себя как вид, но каждая отдельная особь при этом обречена на убой). В массовой литературе (в основном в фантастике) мы можем встретить весьма впечатляющие примеры симбиоза, но хочу напомнить, что в реальности симбиотические отношения между видами достаточно неустойчивы и приводят либо к полной зависимости и фактически превращению двух видов в единый организм (лишайник, как мы знаем, — симбиотический организм, состоящий из некоторых видов грибов и водорослей, да и сама живая клетка, по некоторым данным, — такой вот симбионт), либо — к тому же паразитизму, потому что забирать, не давая ничего взамен, энергетически выгодней, чем обмениваться дарами.