Чтение онлайн

Но это к показаниям не пришьешь, отвалится. Это тебе не банки с маринованной человечиной.

К порнушникам из того же города, где «нетипичный случай» с золотом получился, ребята мои сунулись. С фотороботом уже. Надавили, конечно. Те, ясное дело, кассет никаких не отдали, а его вспомнили. Был, приходил, предлагал. Обычное и… необычное. Насколько необычное? Не знаем. Не стали связываться. Внешности толком не запомнили. Хотя… Голос у него гнусавый.

Ну и… Вышел я на него наконец. Но на это же время надо было! Перетрясти приказы по командировкам за пять лет. Вычислить всех командировочных мужиков. И найти среди них гнусавого. Мы уж потом придем в организацию — и сразу в лоб: «Гнусавые есть?». А только после этого про командировки. Эх, если бы чуть раньше! А так… Ни он у меня не выиграл, ни я у него. И не проиграли никоторый никоторому. Каждый чего захотел, то и сделал. Наливай по сто.

Бутылка опустела. Славик тяжело замолчал.

— Выпить есть еще?

Я помотал головой.

— Катьку мы застали. Но она не кушала ничего два месяца и умом тронулась. Все бормотала, бормотала что-то. Как обезьянка. Так и померла.

Светало. Костер почти догорел. И я вдруг заметил, как дядя Славик похож на пацана, если не смотреть на его старое, красное, изрытое оспой и морщинами лицо с большим красным носом. На хулиганистого пацана лет семнадцати. И еще подумал, каким же нужно быть изначально хорошим человеком, чтобы, имея дело с Упырем, измениться только так. И еще — что же такое нужно пережить, чтобы превратиться в одинокого практичного потребителя, бредящего идеями безотходного производства, если?..

— …Сначала он был нормальный, — поставил в своем рассказе точку дядя Славик и не удержался от обобщения. — Просто барыга, дошедший до ручки. Обыкновенный упырь.

Дела у Анны обстояли не то чтобы очень.

Еще не доходя до палаты, я услыхал громкий хрип.

— Спит? — спросил я у дежурной сестры.

— Да вроде.

— Какой прогноз?

— Это к врачу.

Доктор был полный, хмурый, занятой.

— Что сказать? — пожал он плечами. — Сельская больница. Реанимации у нас нет. Пока лежит одна в палате. Нарушение мозгового кровообращения. По гоморогическому типу или другому — сказать не могу. Томографа нет. Прогноз — пятьдесят на пятьдесят.

— Она в сознании?

— Кивает, когда вопросы задаю. Мычит. Так что, скорее всего, в сознании.

— Я договорился с сиделкой. Она будет приходить два раза в день.

— Пожалуйста, — устало пожал плечами мой собеседник. — Персонал у нас, честно сказать, разный…

— Как ты, Анна?

— М-м. У-у.

— Болит?

— М-м.

— Ты не волнуйся, лежи. За домом я присмотрю, съезжу на выходных.

Неожиданно в наш разговор вмешался еще один человек:

— Молодец она у вас. Держится. Все разговаривает с кем-то. То ли в бреду, то ли наяву.

Я вздрогнул и повернул голову. За моей спиной, у дверей, под капельницей лежала женщина лет семидесяти.

— Чего испугался?

— Просто мне сказали, что здесь никого нет.

— Да я на дневном стационаре. Прокапаюсь — и домой.

— Понятно.

— Еще она все время Сашеньку какого-то зовет.

— Это сын у нее. Он умер маленький.

— Бедолага.

— Да. Всю жизнь чужих детей воспитывала. Четверых подняла. Меня в том числе.

Тут пришла сиделка. Я стал раскладывать перед ней содержимое двух огромных пакетов. Она собралась переодевать старуху. Я предложил помощь, но получил понимающий отказ.

Попрощавшись со всеми, я отправился на уроки.

Напоследок Анна мне даже кивнула и пробубнила что-то вроде:

— Аз…

…Буки-Веди-Глаголь-Добро-Есть-Живете…

Только вот «живете» мы в последнее время без добра.

Нам лишь бы «есть» да «есть». Потому и глаголить друг с другом вроде как не о чем. Стали как «буки». Вот и весь «аз».

Исследование, что ли, написать на тему пророческого характера кириллицы?

Начался урок.

Домашнее задание сделала одна Маслова.

И ее попытались зачмонить, но зачмонить себя Маслова не дала.

— Я знаю, чего хочу от жизни, — громко, на всю группу сказала единственная отличница.

Знаешь-знаешь. Не злись только, а то камни с неба посыплются. Знаю и я тебя.

Интересно, о чем она хотела со мной поговорить? Только бы не…

— Брагина, что ты там подсматриваешь в тетрадь? Покажи.

— Не буду.

— У нас проверочная работа, так что давай-ка.

— Это личное.

— Какое такое личное?

— Я стихи пишу, а на проверочную вашу чхать.

— Тогда ладно. Влюблена, что ли?

— Не ваше дело.

Надька тоже не писала работу. Она водила ручкой по бумаге. Глаза ее были закрыты.

Блондин с Коляном на этот урок прийти не соизволили.

— Экспертизу сделали, — делился со мной секретной информацией знакомый следователь. — Хрен поймешь. У нее на куртке есть следы от сидений из красного жигуля. Но есть следы и еще от какой-то машины. Ворсинки, масляные пятна.

— То есть убил ее тот, с кем она ехала последней?

— Это если ее убил тот, кто подвозил. Крутим еще и твоих ученичков. Похоже, не знают ничего. Молчат, как воды в рот набрали. Подругу еенную надо бы еще раз допросить.

— Вот уж кто воды в рот набрал…

— А у меня в голове подросток твой засел. И не выходит.

— Вторую машину не нашли?

— Ищем. Нам бы свидетеля хоть какого. Глушняк пока что. Ты-то ничего, случаем, не видел? Тоже ведь там ошивался?

Нет, я ничего не видел, потому что...

Свою страсть я тщательнейшим образом скрывал от друзей, знакомых и прочих любопытных носов.

На алиби это походило плохо. И я заметил, что мой знакомый следователь едва заметно от меня дистанцировался.

А и хрен с ним.

Просто в ночь убийства на бумагу выплеснулось нечто, более похожее на бред шизофреника, чем на поэзию…

Катит, катит колесо

От заката на восход,

С юга жаркого на север,

Отрок злой, ревнивый ветер.

В бездну грусти и тоски,

Где по краю — колоски,

Катит черные гробы

По окрестностям судьбы

К тем, чей скоро час придет.

Лишь невеста ждет и ждет.

Ночь спасения тиха.

Ждет невеста жениха.

— Кони-лошади сено съели, а телегу везти не хотят! — шутливо прикрикнула Анна.

Моль и Марья отложили карты и вопросительно уставились на нее.

— Огород посажен, а малинник-от кто вычистит?

И три подруги, которых только разница в возрасте мешала назвать сестрами, отправились обламывать сухостоины, чтобы дать жизнь молодой, гибкой, зеленой поросли.