Чтение онлайн

Но это произойдет в середине романа, а пока, в первой главе, оппозиционеры, собравшиеся во французском посольстве, чтобы выработать план действий (тут тонкая штука, что сходка не в посольстве американском, где караулят чекисты), участвуют в каком-то дурном цирковом представлении: восклицают «позор» объявившемуся на приеме человеку другого круга, усомнившемуся в том, что Ленин — немецкий шпион, одобряют поведение либеральной идиотки, потребовавшей, чтобы «сталинист» покинул дом посла (хотя не имеют на это никакого права, будучи сами приглашенными). И, наконец, узнав, что сомнительный гость — следователь, как клоуны выстраиваются вокруг него, бравируя своей подписью под письмом в Страсбургский суд с требованием освобождения всех арестованных предпринимателей: этот поступок в их глазах сопоставим с протестом советских диссидентов против оккупации Чехословакии. «Приступайте, — говорит оппозиционная журналистка, — отпечатки пальцев снимать будете?»

Если бы автор заставил представителей оппозиции участвовать в шабаше на Лысой горе и там вырабатывать план государственного переворота, получая задание от какого-нибудь консультанта с копытом, — это, право же, выглядело бы куда правдоподобнее, чем прием у французского посла, где заговорщики собрались было «решать судьбу революции», — но тут является следователь прокуратуры, устраивает публичный допрос, объявляет, что все они подозреваемые по делу об убийстве Мухаммеда Курбаева, шофера галерейщика Ивана Базарова, раздает судебные повестки гостям посла и публично уличает хозяйку дома в интимной связи с убитым шофером… Полагаю, что эффектный замысел следователя рухнул бы на стадии подготовки: во первых, его бы не пригласили, но а уж если б ему удалось пробраться со своими повестками на прием — его бы настойчиво попросили удалиться, прежде чем он начал публично вести допросы подозреваемых на иностранной территории.

Но ведь это фарс, сатира, автор и добивался комического эффекта, могут возразить. Значит — не добился. Пасквиль — не сатира. Помню агитплакаты середины семидесятых, где карикатурный Солженицын, похожий на Шейлока (ну да ведь положено было на закрытых инструктажах рассказывать, что его настоящая фамилия Солженицер), жадно протягивал руки к заокеанским буржуям, с высокомерной и снисходительной улыбкой ссыпающим в них доллары. Какое чувство должен был испытывать нормальный человек от подобной сатиры? Смеяться? Над кем? Автором плаката? Тупым советским агитпропом?

Но, к счастью, содержание романа никак не сводится к натужному памфлету… Коммунизм и его вожди, борьба за власть после смерти Ленина и политические процессы, Вторая мировая война, ее причины и следствия, истоки нацизма и метаморфозы демократии, послевоенная Европа и ее судьба, прошлое и будущее России — все это предмет размышлений автора. А герои? А сюжет? А интрига? — может спросить читатель. Тут апологет Кантора вынужден будет замяться.

Роман требует героя. Кантор пишет традиционный реалистический роман со множеством авторских отступлений. Парадокс в том, что отступления есть, многие из них — яркий образец публицистики автора и стоят читательского внимания. А вот героев и внятного сюжета — нет.

В «Уроках рисования» герой был. Во-первых, сам рассказчик, Павел Рихтер. Уже одна его судьба образовывала сюжетную линию: любовь, коллизия выбора между женой и любимой женщиной, неожиданный удар: измена любимой, горькая правда о ней, разочарование, отрезвление, творческие поиски и сомнения.. Было увлекательно следить за судьбой мистификатора от искусства Гриши Гузкина, настоящего героя плутовского романа. Восходящая к гоголевскому «Носу» гротескно-фантастическая линия художника Сыча, придумавшего перформанс с насилуемым хорьком, влюбившегося в похотливого зверя, и похождения самого хорька, превратившегося в светского персонажа — тоже запоминающийся сюжет.

В новом романе нет героя, судьба которого могла бы составить увлекательную сюжетную линию и увлечь читателя. Наиболее удачен в исторической части романа образ офицера Сергея Дешкова, сына красного командира Григория Дешкова, соратника Тухачевского и Гамарника. После расстрела отца он пребывает в растерянности, испытывает чувство обреченности и страха, пытается спасти мать и жену (довольно безуспешно). И лишь большая война его окрыляет: смысл жизни возвращается. Этот смысл — в исполнении долга. Враг напал на твою страну — надо ее защищать. На войне таких офицеров неизменно находит их подвиг, ждет подвиг и Сергея Дешкова.

У персонажей современной части романа обнаруживаются предки в части исторической. У ничтожных оппозиционеров и предки дрянные. У ограниченной журналистки Фрумкиной, той, что каждой строкой борется против сталинизма, бабка — твердокаменная сталинистка, сочиняющая агитпроповскую ерунду и твердо следящая за тем, чтобы ни одно живое слово не просочилось в печать. Впрочем, она способна и на человеческое, живое движение души: достать для умирающего сына третируемого ею сотрудника драгоценный пенициллин. У нынешних оппозиционеров, как их видит автор, никакой души уже нет.

У бизнесмена и оппозиционера Семена Панчикова тоже обнаруживается предок, Аркадий Панчиков. Во время войны он ведет себя позорным образом: трусоват, попал в кавалерию, а лошадей боится, ворует хлеб у крестьян, похищает из дома, где останавливался на постой, крест, а когда мужественный Сергей Дешков обвиняет командира в том, что тот трусит, Панчиков стремится выслужиться перед начальством и готов застрелить бунтаря. Но просчитался Панчиков: Дешков разрубит его саблей, а медлящему с атакой командиру (вина которого в том, что он не хочет исполнять гибельный для кавалерии, бессмысленный приказ), отрубит руку и возьмет в соответствии со сталинским приказом командование на себя.

Есть предок и у следователя Петра Яковлевича Щербатова, того, что заявился во французское посольство раздать повестки и учинить присутствующим допрос: он чекист, благоразумно поостерегшийся занимать высокое место преторианца при соперничающих вождях. И правильно: всех этих выскочек, состоявших в гвардии Зиновьева, Каменева, — вычистили или арестовали. А он потихоньку делает свою чекистскую карьеру. Тоже человек не без души: пытается помочь жене Сергея Дешкова, квартиру которого, после ареста Дешкова-старшего, он получил в собственное пользование вместе со всеми книгами, картинами, фотографиями и мебелью.

Современная сюжетная линия, связанная со следователем Щербатовым, содержит даже детективный элемент, правда, очень вялый. Кто убил Мухаммеда Курбаева и зачем? Кому мешал безобидный шофер, что его задушили прямо в галерее хозяина, спящего? По подозрению в убийстве будет даже арестован бизнесмен Панчиков, но кто убил — читатель так и не узнает. Вообще-то это противу всяких литературных правил: оставить детективную линию незавершенной. Это даже хуже, чем оставить так и не выстрелившим ружье, все три действия пьесы мозолившее зрителю глаз.

Тайну гибели Мухаммеда Курбаева, очевидно, откроют в следующем романе. Но, боюсь, все читатели к тому времени уже забудут об убитом шофере, не говоря уже об именах подозреваемых.

Есть только один запоминающийся герой в романе, записки которого составляют отдельную (и самую яркую) сюжетную линию: это — Эрнст Ханфштангель, друг Гитлера, издатель и редактор гитлеровской «Майн Кампф», фигура почти мистическая: носитель старой, но бессмертной имперской идеи и сам почти бессмертный (доживает до нашего времени), он олицетворяет собой историю.