Чтение онлайн

Но если истребление братьев и сестер — такая нацистская доблесть, которой можно гордиться, то как можно обвинять русских правозащитников в «очернении прошлого»? Не логичнее ли старому нацисту сказать, что и в СССР истребление братьев и сестер было этакой большевистской добродетелью, а правозащитники просто не понимают высокого нравственного смысла братоубийства?

Но как бы то ни было, и Кантор и его герой Эрнст Ханфштангель — оба не хотят видеть сходство гитлеровского и сталинского режимов и не приемлют термина «тоталитаризм»

Хотя термин возник еще в двадцатые годы и даже применялся в Италии в позитивном смысле, само понятие приобрело популярность благодаря книге Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма». Неприязнь к концепции тоталитаризма у Кантора распространяется на неприязнь к Ханне Арендт, с которой он и расправляется руками своего героя.

Есть одна характерная деталь в лукавом рассказе Ханфштангеля о знакомстве с Хайдеггером и Ханной Арендт, на которую я хочу обратить внимание. (Хотя читатели, возможно, скажут, что нижеследующее замечание уж очень женское. Пусть так.)

Ханфштангель рассказывает не лишенный скабрезности случай из своей жизни: во время любовного свидания со свой возлюбленной в провинциальной гостинице, опасаясь предательских звуков хлипкой кровати, он вдруг услышал мощные удары в стену из соседней комнаты — кровать другого номера долго и мощно молотила в ту же стену. Подивившись неутомимости неизвестного соседа и как следует отдохнув, Ханфштангель вышел из номера и стал свидетелем вопиющей сцены: из соседней комнаты выскочила полуобнаженная женщина, настолько уродливая, что рассказчик подумал: «надо обладать темпераментом трех сатиров, чтобы возжелать такую барышню» и следом вышел смельчак, возжелавший столь уродливое существо. Им оказался профессор философии Хайдеггер. Дама была его студенткой Ханной Арендт.

Признаюсь, меня смутила не скабрезность сцены, а облик Ханны Арендт: «уродливая еврейка», «волчье костлявое мужское лицо». В свое время книга Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма» произвела на меня большое впечатление, а введенное ею в репортажах с процесса по делу Эйхмана понятие «банальности зла» до сих пор кажется мне лучшим объяснением того, как обычный человек становится комендантом нацистских лагерей смерти или следователем НКВД , и с рвением пытает людей, считая, что просто исполняет свой долг.

Естественно, я помню портреты Ханны Арендт. Умное лицо с высоким нежным овалом, правильными чертами, в молодости — просто красивое, в старости — значительное.

Нелли Васильевна Мотрошилова, известный историк новейшей философии, в статье «Ханна Арендт. Судьбоносная встреча с Хайдеггером» так описывает появление молодой студентки в университете в Марбурге, где уже успел прославиться Хайдеггер и завоевать симпатии студентов: «В свои тогдашние восемнадцать Арендт была не просто хорошенькой — она была настоящей красавицей („bildhubsch”, как говорят немцы, буквально: картинно красивой). О характере и неотразимости ее тогдашней красоты оставили свои восторженные свидетельства ее соученики <…> Ганс-Георг Гадамер в своих воспоминаниях о Марбурге и о Хайдеггере написал, что его студентка Арендт <…> была девушкой, яркая красота которой сразу бросалась в глаза» [9] .

Вот это превращение красавицы в уродливое чудовище кажется мне ключом ко многим рассуждениям Ханфштангеля.

Вот Ханфштангель говорит, что Гитлер убил меньше людей, чем просвещенный демократический мир. «Если нужны массовые убийства — требуется демократия». Стоп — что это значит? Демократии осуществляют геноцид, плодят лагеря смерти? Оказывается, Ханфштангель подсчитал жертв гражданских войн, разразившихся в Африке и Юго-Восточной Азии после того, как эти страны получили независимость. Тут придется вопреки нормам политкорректности признать печальную истину: колониализм не только зло, но и цивилизующий фактор. Независимость неразвитых стран не только благо, но и опасность. Стоит уйти колониальным войскам и провозглашенная с помпой независимость влечет за собой гражданскую войну и взаимоистребление. Но не западные демократии организовывали, например, геноцид тутси в Руанде в 1994 году. Напротив, они хоть и неуклюже — все же его остановили.

Но только ли герою Кантора принадлежит мысль о кровавой сущности современных западных демократий?

Линия романа, посвященная советской истории и войне, куда менее удачна, чем линия Ханфштангеля. В заслугу Кантору часто ставится то, что он разбивает штампы, усвоенные нашей интеллигенцией. Мне показалось иное: Кантор сначала приписывает ненавистным либералам примитивный «рабочий список убеждений»: «Революция — зло, Сталин — тиран, социализм — тупик» и сам же начинает доказывать, что список мелковат.

Вот Федор Раскольников, который некогда входил в иконостас антисталинистов: автор темпераментного письма 1939 года, обличающего Сталина в том, что интересы его личной диктатуры вступают в конфликт с интересами народа, в развязывании репрессий и организации голода. Кантор скажет, что Раскольников был казнокрад и мерзавец, что это он довел кронштадтских рабочих до исступления своим роскошным образом жизни.

Вот Тухачевский, которого, согласно тому же канторовскому «списку убеждений» либералы должны чтить: как же, жертва сталинских репрессий. И тут Кантор открывает глаза: репрессированный Тухачевский не такой уж великий полководец, а палач тамбовского восстания. К тому же поклонник Гитлера. И Сталин имел реальные основания опасаться маршала, явно смотревшего в Наполеоны.

Подобные разоблачения были очень актуальны в начале горбачевской перестройки, когда у сторонников возвращения к мифическим «ленинским нормам руководства» было правило: если ты сказал что-то осуждающее Ленина — ты оправдываешь Сталина, если ты сказал, что Каменев и Зиновьев — коммунистические вельможи, сами повинные в красном терроре — ты оправдываешь репрессии 1937 года. Сейчас подобные аргументы вышли из моды, про Тамбовское восстание и про то, как Тухачевский выкуривал крестьян газом, написал не только Солженицын — этому посвящены горы литературы, а предположением, что заговор военных против Сталина мог быть, уже никого не удивишь. Да и странно, если б его не было. Как могли люди, считающие себя образованнее и умнее, терпеть самодурство восточного деспота на русском троне и жить в постоянном страхе ареста? Вон нацистская верхушка решила избавиться от Гитлера. Неужели в советской верхушке не нашлось никого, кто мог решиться на устранение Сталина?

Высказывать подобные предположения — никакая не интеллектуальная доблесть, это одна из исторических гипотез. Видеть же в трезвом взгляде на политические сталинские процессы пропаганду сталинизма могут только герои самого Кантора, которых он намеренно снабдил мозгом с единственной извилиной. В реальной жизни подобные особи почти повсеместно вымерли.

Что касается самой войны — то ее изображение лежит в русле советской военной традиции. Вон и Виктор Топоров, горячий поклонник романа, заметил, что роман Кантора возвращает нас «на новом историческом этапе к монументальным художественным полотнам Константина Симонова и Василия Гроссмана, а также в какой-то мере Алексея Толстого». Я не уверена, что это для Кантора звучит как комплимент.

Еще Топоров поставил в заслугу Кантору, что он отвергает «черно-белый взгляд на историю». Очень хорошо: кто ж за черно-белый взгляд? Но тогда вопрос: почему новейшую историю Кантор видит только в черно-белом свете?

Для толпы, выгруженной из автобусов, чтобы участвовать в пропутинском митинге, Кантор находит слова сочувствия и сострадания. Как же — простой народ. Назвать этих людей анчоусами — непростительный снобизм. Но назвать сотню тысяч людей, вышедших на Болотную, ворами и прислужниками воров — это нормально. Сказать, что этих людей «сплотила сегодня не жажда равенства, но осознанное требование неравенства...» — это тоже нормально.