Чтение онлайн

– «Платон, завтра на работе надо быть с ранья!».

– «А это во сколько?».

– «Во сколько, во сколько!» – как девка, передразнила Надежда Платона.

– «Со сранья!!!» – повысила она голос объясняя неясно объяснённое, при этом ещё и усиливая эффект.

– «Ну, я же не знаю, когда у тебя сраньё!?» – выдал Платон, про себя подумав: На! Получи, зараза!

– «Сегодня идём в «Ёлки-палки»!» – через несколько дней обрадовала всех начальница.

– «Хорошо!» – теперь уже более спокойно прореагировал проинформированный Иван Гаврилович.

– «Но с нами идёт Маша, моя давняя подруга!» – якобы обрадовала мужчин Надежда Сергеевна.

– «Ну, если Маша… тогда можно не только на ёлки, но и на…» – не удержался от дежурной хохмы, оборванный Надеждой, Платон.

В отличие от своих подруг, знакомая всем Маша не была хабалкой-матерщинницей, всегда держащей хвост морковкой.

Их с Надеждой детство прошло в одной деревне, где они росли в одном хлеву, кормились в одном стойле. Но их девичьи грудки доились уже по-разному, разными руками и в разных местах, где эти тёлки набирались опыта и ума-разума. Но время развело их по разным стадам и весям.

И как истинную тёлку Надежду всегда можно было легко купить, приручить своим вниманием к её хвастовству, её и особенно сына успехами.

К тому же, как Козероги, Платон и Надежда не держали в себе долго обиду, и, тем более, зло на кого-либо. Позитивный жизненный настрой всегда вёл их вперёд. Они никогда не зацикливались на бедах и невзгодах, неудачах и неприятностях, всегда, как танки, шли только вперёд, иногда, даже напролом.

В этом Платон прекрасно понимал Надежду. Он тоже любил поделиться с близкими своей радостью и успехами. Так же, как и Надежда, не любил распространяться о своих проблемах. К тому же оба они были садоводами.

– «А мы насушили десять ведер яблок! А дома чай пьём и с клубнинишним вареньем и с малинишним!» – на своей фене по осени хвасталась Надежда Платону и Гудину.

Но Надежда, как все сильные личности, была ещё и легко ранима. Платон однажды красочно просветил по этому поводу Ивана Гавриловича:

– «Она, как кожа локтя – внешне грубая, но чувствительная!».

Вскоре Надежда Сергеевна показала Ивану Гавриловичу и Платону Петровичу фотографии об их новой с сыном поездке в Египет.

С фотографии взирал весьма упитанный молодой мужичок-бурячок с толстыми губами и весьма надменным взглядом. Было непонятно, смотрел ли он так только на фотографирующую его мать, или на весь мир.

Мать всячески расхваливала сына, не забыв и о его культуре.

– «Да какая у её Лёшки может быть культура? Если он смесь крестьянки с Радзиховичем?!» – возмущался потом Гудин.

И действительно, в её рассказы очень трудно было поверить, если судить об Алексее по её же поведению и высказываниям. И хотя Надежда, безусловно, была очень хорошей матерью, даже наседкой, в её поведении был отчётливо виден излишний эгоизм.

Он особенно наглядно проявлялся в коллективной трапезе. Она всегда быстрее всех первой хватала самый большой и самый лучший кусок, почему часто сама и нарезала по-деревенски крупно колбасу, мясо или торт и другое. А потом она ещё брала себе добавки, иногда даже ограничивая остальных фразой, типа:

– «Оставьте Лёшке! Он приедет и поест! Он любит это!».

И со временем борьбу с этим злом, первой и пока единственной, решительно повела, финансово не зависящая от неё, Нона. На такую реплику по поводу отсутствующего Алексея, она смело предложила:

– «Надьк! Ну, так ты вот и положи свой второй кусок Лёшке. А мы лучше ещё возьмём по-маленькому, добавки!».

И после всеобщего смеха троицы, добавила:

– «А то я тебе буду говорить: Надя! Опять сено?! Фас!».

После этого Платон ещё больше зауважал Нону Петровну. Ему не раз приходилось сравнивать внешность обеих женщин.

Они обе были излишне толсты. Но если у Надежды увеличились в размерах и твёрдости уже её бесформенные и даже уродливые формы, то у Ноны увеличились в размере, правда, став рыхлее, её красивые формы.

Шикарный бюст Ноны энного размера отлично гармонировал со всем её роскошным телом, не скрывавшим и её всё ещё длинных ног.

А постоянная, открытая, доброжелательная улыбка её красивого лица придавала всему её облику дополнительный, незабываемый шарм.

По этому поводу Платон шутливо-эротически заметил:

– «Улыбка обеззараживает человека!».

А та, в свою очередь, отмечала, что Платон, как впрочем, и его другие коллеги мужчины, является сильной мужской особью, то есть особью, имеющей большое потомство.

– «Только мне непонятно? Почему ты Надьке не даёшь отпор. Она же хамка, чушка деревенская неотёсанная?!» – тут же спрашивала она Платона.

А тот, немного смутившись, оправдывался перед шустрой и независимой женщиной:

– «Да, вообще-то иногда даю!».

– «Да что-то я особенно и не слышала!».

– «Да нет! Просто я, как человек глубокой культуры, стараюсь жить так, чтобы никому не мешать, ни от кого не зависеть, ни у кого ничто не просить! То есть быть полностью или максимально автономным! К тому же, я ведь нонконформист, то есть одинокий волк!».

Но, естественно, полностью автономным Платон быть не мог. Он невольно был свидетелем, проходившей вокруг него жизни, в том числе отношений между женщинами, их небольших интриг, зависти и обид.

В один из дней Нона, выпятив грудь, демонстрировала Надежде новую кофточку:

– «Ну, как сидит?!».

– «Важно не что и как сидит, а на чём сидит!» – бесцеремонно вмешался в разговор, вошедший в офис Платон.

По реакции Надежды он понял, что допустил бестактность.

Для него всё ещё было важным не то, как женщина выглядит одетой, а то, как она выглядит раздетой.

Он словно говорил:

– «Остановись, мгновенье! Я тебя поимею!».