Чтение онлайн

— Парацельс, — я усмехаюсь, и вино сухое, красное, но вкусное, то, что надо, — Димка, мама два не брала. Ты ж знаешь, она в месяц одно-два берет, чтобы… не терять навык. Второе… у них Громов заболел в последний момент. Ей пришлось остаться.

— Что, больше некому было? — Димка дергает плечом, садясь на подлокотник спиной ко мне.

Злится.

И переживает.

Моя мама ему не родная, наши родители поженились, когда мне было девять, а ему пятнадцать. И мы все долго притирались, привыкали, учась жить вместе.

Одной семьей.

Не за год и даже не за два, но у нас получилось. Как-то. Я незаметно стала считать Владлена Дмитриевича отцом, а Димка столь же незаметно стал за советами идти к моей маме и звонить по вечерам, если задерживался. И кровопролитные бои по малейшему поводу мы с ним перестали вести тоже постепенно.

Осознание, что собраться в выходные или вечером всем вместе, действительно, хочется, чтобы увидеться и рассказать, поделиться и что это не слащавая картинка идеальной семьи, прокралось украдкой.

— В последний момент, ты знаешь, найти кого-то трудно.

Свой бокал Димыч выпивает залпом, хмыкает, но не возражает, потому что я права. Мы оба эта знаем.

— Ей увольняться надо, — тоскливо говорит он и тянется за бутылкой.

— Уговаривать ты будешь? — я кривлюсь и, допивая, протягиваю свой бокал тоже. — Она практик до мозга костей. Дома за месяц свихнется.

— А так свихнемся мы, — Димка огрызается.

— Я уже… свихиваюсь, — почему-то становится смешно, и я смеюсь, сползая с дивана и закрывая рот рукой, — Димыч, я няня!

— Чего?! — вином он давится и оборачивается, расплескивая почти полный бокал.

— Я, говорю, няня! На месяц…

Вино отставляется, а около меня он присаживается и в глаза заглядывает, а потом вздыхает и велит:

— Рассказывай, ребенок…

Мы сидим до будильника, что поставлен на полседьмого.

Разговариваем.

И, пожалуй, мы с Димкой очень давно не общались вот так, обстоятельно и без утайки. И только рассказав все, я понимаю, как мне не хватало наших бесед, пусть я и получила подзатыльник за «форменный идиотизм» и заработала мигрень.

Впрочем, мигрень — привычная и родная — от волнения и усталости, как всегда, поэтому наглотавшись таблеток я нахожу в себе силы умыться, переодеться и соорудить на голове относительно приличный пучок.

Легкая небрежность всегда в моде.

— Тебе подвезти? — Димыч топчется в коридоре.

И я согласно киваю.

От мигрени мне больно даже смотреть и тошнит, поэтому духоту переполненного автобуса я не выдержу.

Мама еще спит, мы с Димкой настояли на дне за свой счет, и я как в детстве пишу записку на холодильник, что ушла к Лине, у нее опять ветеринар, и что ночевать я вернусь домой.

— Это протест? — брови Кирилла Александровича удивленно ползут вверх, когда он открывает мне дверь, и в квартиру пускать не торопится.

— Что? — я приоткрываю глаза и приподнимаю солнцезащитные очки, которые не фига не помогают.

Голова с каждой секундой раскалывается все больше.

Еще и Лавров непонятно с чем прикапывается, глядит выразительно мне на… грудь. И, собираясь из последних сил разразиться возмущением, я опускаю глаза, дабы узреть чего нового он для себя там открыл.

И… твою мать.

Я убью свою группу.

Нет, я их люблю, конечно, очень-очень, но убью. Кроме, моих креативных и добрых, подарить мне футболку со средним ярко-красным пальцем и надписью сверху: «Мне на все по…» — слово, на «х» начинавшееся и на «й» заканчивающееся, большими буквами не забыто, да — никто не мог. Ладно, дарили не только мне, а… всей группе, на Новый год, сделали сами себе подарок.

По приколу.

Чтобы было в чем идти к особо любимым преподам.

Кто ж знал, кто ж знал…

— Кирилл Александрович, это… это…

— Штерн, я сам вижу, что это, — мрачно констатирует Лавров и поднимает глаза, дабы взглянуть в мои и уточнить, — то есть не протест?

— Не-е-ет, я перепутала.

— С перепоя? — он кривится и в квартиру наконец пропускает, чтобы добить насмешливо в спину. — Выглядишь поганкой бледной, Штерн. Завязывай с клубами и начинай спать по ночам. Это, так сказать, тебе бесплатный совет от доброго доктора.

— Спасибо, приму, осознаю и воспользуюсь.

— Откуда столько сарказма, Дарья Владимировна? — Кирилл Александрович идет следом за мной на кухню и, включив кофемашину, упирается руками в столешницу за своей спиной. — Ты кофе будешь?

— Буду, — я сажусь за обеденный стол, как в нашу первую встречу, на тоже самое место и понимаю, что чего-то не хватает. — Где суслики?

— Спят, — Кирилл Александрович кроток, — мы вчера вернулись поздно.

За вчера, кстати, с меня еще спасибо, ибо я не опоздала и вообще, когда подвозят, принято говорить спасибо, а не выстукивать зубами «я с вами, Кирилл Александрович, больше никуда и никогда!!!».

Хотя, может спидометр с отметкой далеко за сто меня оправдывает?

И вообще, знай я, как умеют гонять некоторые, я бы десять раз подумала и поехала бы на автобусе. Опоздавшую девушку в отличие от разбившейся хотя бы ругать интересней. Самое обидное, что суслики визжали вместе со мной, но от… восторга, а на меня косились снисходительно.

— Вы сегодня снова пораньше вернетесь? — спрашиваю с надеждой, но Кирилл Александрович ставит передо мной эспрессо и отрицательно качает головой.

— Сегодня в министерстве разбор. Надеюсь, хотя бы к пяти освобожусь, — он морщится и залпом допивает свой кофе. — Удачного дня, Штерн.

— Вам тоже, — отзываюсь эхом.

— И да, — Кирилл Александрович тормозит около меня, — в ванной, на машинке, вещи вчерашние. Переоденься, иначе сама бабушке будешь объяснять, откуда дети столько нового узнали.

— Ты спишь, — звучит вердикт, заставляющий вздрогнуть и проснуться.

И я приоткрываю глаза, чтобы узреть Яну. Она лежит рядом на диване и, положив подбородок на кулаки, рассматривает меня.