Чтение онлайн

Покачивались решетчатые прямоугольники, сцепленные овалами цепей, и пол — далекий — виднелся слишком отчетливо.

Манил до головокружения.

Шаг… и еще одна ступень… если лестница не выдержала бы, то упали бы вместе. Но… выдержала, не упали, а Димка оказался рядом.

На расстоянии вытянутой руки, и руку эту протянул.

— Хватайся, ре-пей-ник.

Ухватилась, и ладонь оказалась теплой и широкой.

Надежной.

И встать получилось, шагнула в пугающую пропасть, глядя в теплые карие глаза:

— Не называй меня репейником!

— Ты меня КилДиБилом называешь, — претензию он выдвинул обиженно, и еще шаг, неловкий, смешной со стороны, мы осторожно сделали вместе, — и сама виновата. Прицепилась репьем! Кто тебя просил со мной увязываться?!

— Я в цирк хотела, посмотреть…

— Посмотрела?! — Димка поинтересовался саркастически.

И удержал, когда ступень под ногой опасно закачалась, не дал упасть, и руку вырвать, пятясь непонятно куда, не дал.

— Данька, тут немного осталось, — сказал убежденно, назвал первый раз по домашнему имени.

А я отрицательно замотала головой, зажмурилась.

— Нет…

— Да, — Димка перечил спокойно, уверенно, и поверить ему захотелось. — Вдвоем мы все сможем. Ты главное смотри на меня. И можешь вспомнить, как мне усы зеленкой нарисовала.

— Ты злился тогда, — я вспомнила и невольно улыбнулась, и глаза открыла, — смешной был.

Сделала шаг, когда Димыч настойчиво и одновременно мягко потянул меня вперед. И, смотря на него, вправду было не так страшно.

Получалось.

Шаг и еще один… два… три…

— Надо мной в классе ржали неделю.

И сегодня тоже, и опять из-за меня.

Нянька.

Притащился с сестрой малолетней, которая и не сестра, а так…

— Ты мог не соглашаться.

— С отцом не соглашаться?! — он вскинул голову, и во взгляде, обращенным ко мне, плескалась вселенская обида. — Да он в тебе души не чает! Любит больше, чем меня! Данька то, Данька это…

Теперь кривился Димка, передразнивал, а я вскидывала голову:

— Это тебя они любят! И мама… ей на меня сейчас совсем плевать! Она с тобой эти выходные провела… Димке костюм надо на выпускной… я вообще вам никому не нужна… балласт…

Слезы от своей вселенской обиды я сморгнула, а Димкин голос прозвучал внезапно глухо, неохотно и извиняюще:

— Ничего ты не балласт, и они тебя любят.

— Правда?

Спросила, и глупым спрашивать у врага — заклятого, гадкого и противного — такую правду не показалось.

— Да, — Димыч недовольно буркнул и за руку дернул, — пошли уже.

Пошли, потому что лестница закончилась и непримиримая вражда тоже…

Остался только цирк.

И ощущение, что лучшего место для честности нет.

Последний ряд не только для влюбленных парочек и поцелуев. Для откровенных разговоров и мира на мизинцах, как в детском саду, он тоже подходит.

Нам же с Димкой надо и поговорить, и помириться. Мы не ссорились, но последние недели и не общались.

Он, кажется, злился за наш с Веткой демарш, я — за его молчание о беременности. И начать разговор, как на исповеди, получается не сразу.

Сразу получается только прижаться к Димкиной широкой груди, почувствовать запах дома и услышать сердито-облегченный голос над головой:

— Цела.

— Угу, — я соглашаюсь, и крепче сцепляю руки за его спиной, прячу глаза.

Но Димка все равно меня отстраняет и в глаза заглядывает, порывается спросить, но не спрашивает, лишь констатирует:

— Значит, цирк, репейник.

— Угу.

Я повторяюсь, и от Плотинки вдоль по набережной, что тянется к самому цирку, мы идем молча.

Бродим по фойе, и я выпрашиваю светяшку.

— Ребенок, напомни свой возраст, — Димыч первый раз за встречу улыбается.

— Я готовлю тебя к роли папы, — я увлеченно размахиваю палочкой с бабочкой на конце и взгляды окружающих не замечаю.

Феей стать все же просто.

И о серьезном сказать несерьезно просто, выдвинуть претензии, что скрыты легкомысленностью, но мы, правда, хорошо знаем друг друга, поэтому Димка понимает и тяжело вздыхает:

— Мне нет прощения, да?

— Ну… — я пожимаю плечами, — анафеме ты точно предан.

— Данька…

— Что? — от рассматривания бабочки, что мигает разными цветам не хуже гирлянды, я отрываюсь и обиду не скрываю.

— Я…

— Ты, мой единственный родной брат, — я ему подсказываю, — не счел нужным посвятить меня в столь радостные для тебя, а значит и для меня, события. Нет, я понимаю еще родители, Дим, ты хотел сказать им лично, но я то тут, не в Чехии.

— Прости.

— Без объяснений?

— Сказать, что не успел или что не знал как сказать?

— Честно?

— И так, и так. И Алёнка не хотела никому говорить, — Димка невесело улыбается, — она думает, что тогда все решат будто мы женимся только из-за ребенка. Еще боится, что могут сглазить. Алёнка вообще многого боится, смешная, и в приметы верит.

Последнее звучит с нежностью и мечтательной улыбкой.

И от количества любви в его голосе хочется скривиться и себя возненавидеть, потому что вместо радости за брата мне обидно за Квитанцию.

Она вот в приметы не верит, и боятся сглаза точно не станет.

И смешной в глазах Димки Ветка никогда не была.

Долбанутый Север — вот ее характеристика, когда я заглядываю Димычу в лицо и осторожно спрашиваю:

— Ты из-за нашего демарша с Веткой сердишься?

— Уже нет, но от ее звонка в пять утра я обзавелся сединой, — он хмурится.

— Мне нет прощения, да? — я с лисьей улыбкой повторяю его же слова.

— Ну… анафеме ты точно предана, — Димка начинает грозно, но ползущий вверх уголок губы его сдает, — а Север, долбанутый на всю голову, я бы с радостью сжег в лучших традициях Святой инквизиции.

– Ей передать? — я уточняю невинно.

И Димка предлагает столь же невинно:

— Заодно расскажи почему похожа на тень отца Гамлета.

Его улыбка пропадает, а невинность заменяется серьезностью. И требовательность в глазах он не прячет:

— Что случилось, репейник?

И слез я не чувствую, но Димка осторожно проводит пальцем по моей щеке, стирает, и тревоги в его глазах становится больше.

Всё, только правда, еще раз правда и ничего кроме правды.

Ему можно сказать…