Чтение онлайн

— Случилось, — Эль повторяет неожиданно четко, задумчиво, берет все же очередной поданный бокал и глаза на меня поднимает, — а, знаешь, Даха, вы все оказались правы. Всё, и даже не месяц. Я дурак. Только скажи мне почему у кого-то вся жизнь, как дорога, насранная единорогами, радужная и с замками воздушными, а кому-то одно сплошное настоящее говно? И ты с этой лопатой разгребаешь, разгребаешь, а небесная канцелярия тебе только подкидывает еще пару вагонов. Типа по принципу разгреб это, разгребешь и новое? Как, Дашка?!

— Не знаю, — я пожимаю плечами.

И уравнение в голове имеет больше двух неизвестных, но, ведя пальцем по краю его пустого стакана, уравнение я решаю.

— Горохова умерла?

— Умерла, — Эльвин в своей пламенной речи спотыкается и подтверждает, — умерла сегодня, утром, а мать вечером. Сегодня, но год назад. Вот такой пердюмоноколь, Даха. Выпей со мной…

Он протягивает свой стакан, и не взять я не могу.

Выпиваю залпом под его взглядом, которым после он обводит помещение и заключает:

— Меня тошнит от несправедливости этой жизни, от ее полной алогичности. Ты вот понимаешь законы нашей небесной канцелярии, по которым она определяет кому жить, а кому нет?

Нет.

Никогда не понимала почему здоровый новорожденный умирает, а вскрытие ничего не показывает, и почему безнадежный больной продолжает жить вопреки всему.

И вряд ли когда пойму, просто…

— Небеса не знают любимчиков, Эль…

— Не знают, — он соглашается с ожесточением, вытаскивает из куртки мятые купюры, что зло хлопаются на стойку, сползает с табурета.

Шатается.

И переглядывание трех бугаев из теплой компании справа я замечаю краем глаза.

Вот же черт.

Я беспомощно оглядываюсь на Лёньку, подставляю Элю плечо, чувствуя себя сестрой милосердия. И под восьмидесяти тремя килограммами живого веса — я помню с физиологии — меня саму шатает.

— Эль, ты садишься на диету, — я охаю, — а я еще думала, Вано у нас кабан.

— На хрен диету, — он ругается, и только от одного спиртового амбре можно уже опьянеть.

Где мой противогаз?

— Знаешь, Элечка, хочу тебя поздравить: с металкогольными психозами ты, судя по всему, познакомишься не на пятом курсе, а гораздо раньше, — я пыхчу и подоспевшему Лёньке место костыля и опоры уступаю.

Выпрямляюсь с трудом и Женьку, вьющуюся рядом, придерживаю, указываю на поднявшихся бугаев:

— Смотри, Софка была, кажется, права. Надо валить как можно быстрее.

— Я Лёне уже сказала, — она торопливо соглашается и выдыхает яростно. — Кретин, что б его…

— Утром скажешь, можешь даже лекцию забахать о вреде алкоголя, — я утягиваю ее вслед за парнями.

— Таким придуркам, как он, это не поможет, — Женька шипит и оглядывается нервно, — Дашка, они за нами идут. Людей, как корабль воду, разрезают.

— Какое сравнение, — я иронизирую не менее нервно.

И Лёнька, как положено любителям ЗОЖ, в спортзал ходил, тягал умеренные тяжести, но пьяное тело тащить ему сложно.

Эль сам мешает, замедляет. Тормозят вечно танцующие и веселые, что норовят утянуть в самую толпу, закружить.

— Мы не успеем, — мы с Женькой выдыхаем в унисон.

— Успеем, — Лёнька цедит через плечо непривычно жестко, утирает пот со лба, — нам надо протянуть пятнадцать минут, потом приедут отцовские архаровцы. Я позвонил.

— Эль, помоги нам, — Женевьева, в который раз оглянувшись, решительно отвешивает ему пощечину, — соберись, собака ты этакая!

— Зачем? — он глядит равнодушно.

И добавить оплеуху для симметрии хочется, но вибрация в кармане отвлекает.

Кто звонит в три ночи?

— Затем, чтобы тебе вписать по полной хотят, — Женька, тянет его за вторую руку, помогает Лёньке, ибо толпа уменьшилась и втроем в ряд стало возможно.

— Да? — я же выуживаю телефон, отвечаю, не глядя, и между людьми скольжу следом ужом.

— Лагиза, скажи, что это не тебя я видел сейчас у барной стойки в «Зажигалке», — Лавров говорит без приветствий, напряжённо.

И сказать ему очень хочется, но, когда я ему говорила, как он хочет?

— У барной стойки в «Зажигалке» ты видел меня, — я ему говорю.

Как всегда, не то, что он хочет.

И, как не всегда, на ты.

Ром, усталость, адреналин.

Выбрать причину моего панибратства он может сам.

— И где ты сейчас, радость моя? — Кирилл Александрович интересуется с тихим бешенством, сдерживаемой яростью, от которой становится жутко.

На миг.

Меня толкают, матерят, и отвечаю Лаврову я в тон:

— К выходу пробираемся.

— Ваши друзья двухметровые тоже, — меня злобно обнадеживают и радуют. — Чем вы им так насолили, Штерн?

— Не мы, а…

— В коридоре сворачиваете направо, — он перебивает, — до выхода не успеете. Там туалет, закройтесь. И молись, Дарья Владимировна, чтобы вас первыми нашли они, а не я.

— Ибо смерть моя будет менее мучительная…

Его недосказанные слова я договариваю в замолчавший телефон, догоняю Лёньку с Женей, и в коридор мы сворачиваем.

Находим туалет.

Мужской, и единственного посетителя, не давая даже застегнуть штанов, Леонид Аркадьевич выставляет взашей и воплей гневных не слушая. Закрывает дверь, а Эльвин распахивает одну из кабинок и над унитазом склоняется.

— Инстинкт самосохранения требует трезветь, да, Элечка? — Женька давится истеричным смешком.

И не смешно, но мы смеемся.

Приваливаемся к стене, и семь минут, которые оглашает Лёнька, нам не продержаться: шпингалет хлипкий, а дверь смахивает на фанерную.

— Они б еще шторку повесили, — Женя пинает с досады кафельную стену и по клозету расхаживает, мечется, — ни окон, ни… дверей толком. Интересно, тут вентиляционная труба хотя бы есть?

— Мне более интересно, чем нам твой Кирилл поможет, — Лёня разглядывает меня, и его слова звучат обвинением.

Ревностью.

— Ой, ты с ней отношения сейчас собрался выяснять? — Женька спотыкается и руками раздраженно всплескивает.