Чтение онлайн

Общение с другими людьми, с чужим опытом, с чужими переживаниями играло в этом упрощении действительности, конечно, громадную роль—-оно делало слово выражением наиболее общих ощущений, получаемых человеком от того или иного предмета— индивидуальности; так вырабатывались начала достоверности знаний: человек проверял свои переживания переживаниями других людей.

Благодаря экономии сил, получившейся при таком упрощении действительности, иначе, благодаря выделению из переживаний наичаще повторявшихся элементов, первобытный человек мог обратиться к самонаблюдению, т.-е. к установлению отношений между своими переживаниями во времени. Внешний опыт выяснял ему его отношения к другим индивидуальностям, создавал, между прочим, его пространственные представления, внутренний опыт — самонаблюдение — рисовал ему историю своей собственной индивидуальности, ее развитие во времени. Конечно, процессы эти не шли и, конечно, не идут так просто и так раздельно, как мы их здесь представляем. Мы хотим только показать, что самонаблюдение в более или менее заметном размере могло явиться только после того, как внешний опыт получил уже довольно значительное развитие. Самонаблюдение — чисто человеческое завоевание.

Таким образом пространственные идеи должны были появиться у человека раньше, чем идеи о времени; предчувствие идей о пространстве человек принес уже с собою из зоологической эволюции; высшие животные по своему соображают и оценивают и расстояния, и даже объемы. Но идеи о времени — целиком приобретение человека и чем ниже культура племени тем смутнее, неопределеннее эти идеи; для дикаря как бы не существует времени: он беззаботен, беспечен и не думает о будущем, летом он истребит и даже разбросает все свои пищевые запасы, а зимой будет голодать.

Первобытный человек ощущал себя целиком, неразложимой индивидуальностью, со всеми своими инстинктами, аффектами, со всей своей волей; но настал момент, когда ему стало ясно, что он смертен. Ужас охватил первобытного человека, когда он понял в первый раз неизбежность этого факта. Он умрет, он — единственная «реальность», но ведь с ним умрет все: и женщина, которою он обладает, и эта палица, и шкура медведя, которою он укрывается, и лес, и солнце, и луна. Чтобы избавиться от этого ужаса полного небытия, дикарь начал пытаться закрепить во времени свою индивидуальность — отсюда, мне кажется, выросли зачатки религии, истории и искусства — области индивидуального творчества, по методу совершенно противоположные науке, развившейся из упрощения действительности.

Опять-таки повторяю, что я не претендую в этом описании процесса появления религии, искусства и науки на историческую правду, а хочу только прометить основные логические моменты этого процесса...

Самонаблюдение же — явления смерти, сна, болезни показали человеку, что и его собственная, казалось, неразложимая индивидуальность не всегда одинакова, и он стал рассматривать себя состоящим как бы из двух индивидуальностей — тела и духа, то соединенных друг с другом, то разъединяющихся.

Общение, образование групп, кланов увеличивает и разнообразит внешний опыт, делает его более достоверным; развивается язык, увеличиваются запасы слов и сознательная работа мысли — упрощение действительности растет в геометрической прогрессии; абстракции становятся все более и более общими, но основной элемент остается тем же: каждая абстракция является все же индивидуальностью, но только упрощенной, лишенной большинства своих индивидуальных качеств, но за то связанной определенными отношениями с другими объектами. Эти отношения отражают нам те ощущения, которые являлись основною связью чувствующей индивидуальности и окружающего ее мира.

Последней наиболее полной абстракцией, наиболее полным упрощением действительности, наиболее обесцвеченной, наиболее общей индивидуальностью в сознании человека явилось число.

С появлением числа появилась наука о внешнем мире, о природе. Такая наука всегда была, есть и будет наиболее полной в данный момент систематизацией опыта человечества, т.-е. выражением отношений в пространстве типовой человеческой индивидуальности ко всем сознанным человечеством другим индивидуальностям — предметам.

Но память человека ограничена, и, чтобы закрепить его отношение ко всей громаде окружающих и окружавших его индивидуумов-предметов, приходилось обезличивать их до конца, до понятия об единице, до предела упрощения действительности.

Наиболее полным и совершенным знанием было бы, конечно, знание всех индивидуальностей и их взаимоотношений. Такое знание религии приписывают Богу: Он всеведущ, Он знает все индивидуальности бывшие, существующие и будущие существовать; Он знает каждую индивидуальность лучше, чем она самое себя, так как Он знает не только ее настоящее, но и ее прошлое, затерянное в глубинах мировой жизни.

Конечно, другого знания человек и не мог приписать Божеству, так как и человеческое знание индивидуально, но не совершенно и требует упрощения действительности. Даже свою собственную индивидуальность человек знает далеко не совершенно, ибо сознание не может сознать бессознательного, а ведь оно-то и составляет человеческую индивидуальность. Сознание может постигнуть только существование этого бессознательность и свою зависимость, свое исхождение от него......

Выше мы уже упоминали, как самонаблюдение — создало идеи о духе и теле, как о двух индивидуальностях, то соединенных воедино, то разъединяющихся. По аналогии перенесли этот дуализм и на все тела (фетишизм), затем только на самые важные, связанные с человеком тысячами самых сильных ощущений — на других людей, на животных, на солнце, луну, Нил и т. д.

Этот процесс уже противоположен описанному нами упрощению действительности. Здесь индивидуальность не обесценивается, а наоборот, на нее переносится ценность, которую признает человек за своей индивидуальностью. И так как внутренний мир первобытного человека, доступный для самонаблюдения, был крайне беден, внешние же впечатления лились могучей волной, то те предметы, от которых он получал наиболее частые и наиболее сильные впечатления, те, которые ощутимо благотворно действовали на его организм, или же перед которыми он чувствовал свое бессилие, страх, оценивались им даже выше своей индивидуальности — появились божества, подобные человеку, но более могучие, более ценные. Здесь, во всем этом процессе единицей ценности принималась человеческая индивидуальность целиком, без всякого упрощения, со всеми ее страстями и аффектами, со всем ее богатством бессознательного и со всем ее жалким багажом сознательной жизни.

И так всегда — наиболее индивидуальными для человека являются наиболее для него важные, наибольшим комплексом ощущений с ним связанные индивидуальности. Нечего удивляться, что дикарь уподобил солнце себе; я почти убежден, что многие русские крестьяне, несмотря на то, что комплекс их переживаний неизмеримо сложнее, чем у дикаря, несмотря на то, что в этих переживаниях главнейшую роль играют те, которые связаны с другими людьми, несмотря на влияние религии и кой-какие знания, все же питают к «солнышку» чувства несколько религиозного характера.

Наиболее близкое к нам — наиболее индивидуально, красочно и жизненно, наиболее далекое — наиболее упрощенно и абстрактно, наиболее приближается к идеальной абстракции — к понятию об единице.

Оно и понятно. Что является наиболее нам близким? То, что мы не можем в нашем сознании сильно упростить, не обесценив окончательно, в чем мы ценим индивидуальность близкую к нашей — другую человеческую личность, — мы признаем в ней самоценность. Меньшую ценность признаем мы за животной индивидуальностью, еще меньшую за растением и т. д.

У первобытного человека в тот период, когда его представление о времени было еще очень смутно, не было этих градаций ценности, этих различных степеней индивидуальности; вначале он все мерил собою, — но стал развиваться описанный нами процесс упрощения действительности и параллельно с этим становилась детальней скала ценностей.

Мы уже указывали выше, что страстное стремление закрепить во времени самую высокую, непререкаемую ценность — свою собственную индивидуальность заставило человека создать историю и искусства, — скульптуру и живопись. Не будем останавливаться здесь на сложном вопросе, что в ходе истории отвлекло человека от мысли, вначале бывшей ему ясной, о существовании и других ценностей, и других, не поддающихся сильному упрощению индивидуальностей — животных и растений. Но факт, что об этом настолько обстоятельно забыли, что Декарт считал животных простыми автоматами. Поэтому, так долго не появлялось истории животных и растений — их не считали на столько интересными, настолько близкими к нам индивидуальностями, чтобы их стоило рассматривать, как определенный исторический процесс, и только во второй половине ХІХ-го века появился Дарвин и эволюционная теория организмов.