Чтение онлайн

Конечно, уже в каждой религии имеется своя метафизика, так как всякая религии решает вопрос о происхождении сознания, или, что то же, человека — волею божества. И раз ставится этот вопрос, то решение религии является наиболее логическим, так как выводит сознание из чего-то, вне него находящегося, все же метафизики стремятся вывести бытие, реальность, вещь, т.-е. сознание из процессов мысли, — а ведь мысль лишь форма сознания. Поэтому-то их лекарство никому никогда не помогало и метафизическая философия бессильна была дать даже то успокоение, которое давала религия. Метафизика, впрочем, часто действительно успокаивала, так как человек, потонувший в ее бесплодных абстракциях, становился вялым и неспособным к активной деятельности.

Мы уже в начале нашей статьи указали, что считаем сознание одною из форм противопоставлении «я» и «не я», но как оно образовалось из этого бессознательного противопоставления, как чувствующее «я» стало способным наблюдать, сознавать свои чувствования, это вопросы бесплодные, так как ставит их само сознание и решать их может только средствами, находящимися в его распоряжении, а глаз никогда не увидит самого себя. У метафизиков является здесь еще одна лазейка: раз подобные вопросы возникают в человеческом сознании, являются, как они выражаются, неистребимыми потребностями человеческого духа, то, значит, они законны и на них должны быть даны ответы. Бесспорно, эти вопросы возникают у каждого мыслящего человека, бесспорно, сознание вносит некоторую двойственность в нашу природу и мы мучимся этою двойственностью, как бы тоскуя по утраченному единству зоологической индивидуальности. Что же делать: в этом трагизм человеческого существования и надо смотреть судьбе в глаза твердо и мужественно, а не искать утешения и успокоения в различных одурманивающих средствах.

Люди переживали тяжелые минуты, когда Коперник и Галилей доказывали им, что они не центр вселенной; немудрено, что они таскали Галилея по тюрьмам, и сожгли Джиордано Бруно, но все же человечество вынесло эту боль разочарования и после Галилея было совершено еще много мужественного и красивого.

Вопрос о сознании — еще более коренной и еще более страшный вопрос, но все же нужно бесстрашно сознаться, что мы не можем «объяснить» сознания и что еще трагичнее — не можем вывести из него норм нашего поведения: наши поступки обусловливаются всею нашею индивидуальностью, и кто не побоится остаться с нею глаз на глаз, тот выработает своею кровью и своим мозгом свое «зло» и свое «добро». Эта работа тяжела и трагична, но она приводит нас к активности, основному свойству всякой индивидуальности: в действии и творчестве сознаем мы силу свою и ощутим утерянное единство.

Из зоологической эволюции — в мышцах, в органах чувств, в мозгу, в своих координированных движениях, в инстинктах и желаниях человек принес с собою на мировую арену ясное чувственное противопоставление своего «я» всей окружающей его среде.

Человеку осталось только сознать это противопоставление и продолжать в сознании давно уже производившуюся его предками бессознательно работу расчленения «не-я» на ряды индивидуальностей.

Также из зоологической эволюции принесено человеком смутное представление о пространстве и еще более смутное предчувствие идеи о времени. Пространство создалось, когда впервые появился организм, владевший определенной формой и активно двигавшийся: логика заставляет меня признать наличность в таком организме некоторого ощущения пространства, — он смутно ощущает свой объем, свою форму, как нечто более постоянное, и противопоставляет их окружающему изменчивому и текучему.

Смутное представление о времени имеет уже животное, которое помнит: у такого животного есть уже не только настоящее, но и прошлое; будущее только еще намечается в тех инстинктах, которые заставляют, напр., белку делать запасы орехов на зиму; но все же это одни, так сказать, предчувствия и, как мы уже указывали, время, особенно будущее, является созданием, главным образом, человека, который может делать объектом наблюдения и чужие индивидуальности и свою собственную.

Наблюдая самого себя, человек увидел, что не только изменяются, в той или другой степени, созданные им ряды индивидуальностей, но меняется и он сам: он то бодрствует, то спит, то в гневе сжимает кулаки и бросается на врага, то ласкает женщину, то пляшет и радуется, то плачет и чувствует себя подавленным. Но так сильно было чувство индивидуальности в первобытном человеке, так резко противопоставлял он себя всему окружающему, что и эти перемены, происходящие в нем, он мог осмыслить только как нечто привносимое в него извне другими индивидуальностями: он спит, потому что бог сна послал ему сон, он гневен, он бросается на врага, так как бог мести, бог войны вселились в него, он любит, так как амур пронзил его стрелой.

Тожество «я» была первая законность, которую установило сознание, но это тожество или, вернее, тожество своей индивидуальности уже раньше было прочувствовано зоологически. Мы знаем теперь, что законность эта требует многих поправок, что изменения, которые я наблюдаю, происходят во мне самом, что тожество это нужно понимать не как неизменяемость «я», а как неизменное противопоставление текучего и в известных пределах изменяющегося «я» внешнему миру, разложенному человеком на ряды других индивидуальностей, тоже в известных пределах изменяющихся.

Изучение этой изменчивости, текучести — и нашего сознания и вообще всей нашей индивидуальности — дало повод некоторым новейшим философам утверждать, что и самое <я» есть такая же фикция, иллюзия, как и внешний мир — «не я», что существует только «комплекс ощущений», или точнее «переживаний». В этом утверждении философы-«реалисты» пошли даже дальше чистых метафизиков, которые отрицают, в большинстве случаев, только существование внешнего мира, но цепляются за сознание, как единственную неоспоримую сущность.

Здесь мне опять приходится возвращаться уже к сказанному и повторять, что самое слово «существую» человек применил прежде всего к своему «я», к своей собственной индивидуальности, а также и другим индивидуальностям-объектам, по мере того, как выделял их из «не-я».

Сознающее «я» создало идею о «комплексе ощущений», и замещать этим комплексом все целостное «я», это — делать ту же ошибку, которую мы отмечали уже у теологов и метафизиков, когда они пытаются убить тело и подставить вместо целокупной красочной индивидуальности сухое, бесцветное сознание.

Попытка тщетная и бесплодная. Человек чувствует в себе самоценную нераздельную индивидуальность, когда любит, когда мстит, тогда творчески работает, когда созидает будущее. В каждом человеке не только комплекс ощущений, но и творческое начало, оно является блестящим выразителем индивидуальности, как целокупного и самоценного центра.

«Я» разложило себя на ряды ощущений и переживаний, но утверждать на основании этого об исчезновении, о фиктивности «я» все равно, что говорить об исчезновении воды, так как вода состоит из водорода и кислорода, или о фиктивности человеческого организма, о фиктивности клетки, так как организм состоит из клеток, а клетка из ядра, протоплазмы и в конце концов из разнообразных химических соединений. Действительно, частица воды может быть разложена на две частицы водорода и одну частицу кислорода, но все же и частица воды существует, как самоценная индивидуальность; такой же индивидуальностью является и клетка, и человек.

Активности человеческой индивидуальности, ее созидания будущего не принимают во внимание философы, замещающие «я» комплексом ощущений.

Я думаю, что знаменитый физиолог Петенкофер, покончивший с собой самоубийством на 80-м году жизни из-за того, что начал замечать в себе ослабление умственной энергии, прекрасно чувствовал и сознавал, что он не только «комплекс ощущений»; он уважал в себе свое прошлое и страшился унизительного будущего...

Я знаю, что я был ребенком, юношей, знаю, что буду стариком, если доживу до старости, — но и ребенком и юношей я чувствовал противопоставление своей индивидуальности всему остальному, совершенно особое противопоставление, только мне свойственное и отличающее меня от других индивидуальностей; отдельные черты этого противопоставления менялись, но в целом оно было всегда мое, особенное, резко мною отличимое от других; я знаю, я убежден, что и в старости, хотя многие элементы привзойдут в мою индивидуальность, многие выпадут, но все же она сохранит свой основной тон, свое специальное, неповторимое противопоставление окружающему миру, как сохраняет весь мой организм свою особенную архитектуру, несмотря на то, что кровь и клетки, его составляющие, меняются несколько раз в течение жизни. Я ношу в себе свое прошедшее и творю свое будущее. Я убежден, что наука, литература, искусство не только теперь, но всегда будут мне дороги, что в них для меня будут особенно интересны некоторые области; я убежден, что почти все, что я ненавижу теперь, я буду ненавидеть и после, я убежден, что не только теперь жажду разрушения Карфагена, но и буду жаждать, пока он не падет. Еще точнее, еще определеннее я знаю, чего я не буду делать: ничто не заставит меня служить в жандармах или в цензорах, несмотря на бесспорный интерес этой службы, или заниматься доносами, писать в «Новом Времени», в «Московских Ведомостях», в «Гражданине», изучать латинскую грамматику и генеалогию голштинского дома; а знаю, что я не буду выть шовинистических песен и писать так называемых «патриотических» статей, не буду «националистом», антисемитом, но не буду и марксистом. Все это я хорошо чувствую и знаю только один я, пока не сообщу другим, но другие мне могут и не поверить.

Опять-таки повторяю, философы, сотворившие себе кумир в виде безличного «комплекса сгущений» вычеркивают из человека зоологическую индивидуальность, его самочувствие, его активность и его будущее.

Но и самая защита этими философами истинности своих положений, их полемический задор, их стремление найти учеников и адептов компрометируют их бесстрастного кумира и выдают спрятавшихся сзади жрецов, подчас полных жизни и желаний: слишком уж много индивидуального в их защите всемогущего «комплекса ощущений».