Чтение онлайн

– Да, мэм. Я сегодня вечером никуда не собирался. То есть… У вас ведь нет других поручений?

– Я думал... – начал Эмерсон.

– Ты не поедешь в Долину, Эмерсон.

Сэр Эдвард поперхнулся чаем. Вытерев подбородок салфеткой, он истово воскликнул:

– Умоляю вас, сэр, даже не думайте об этом! Скоро стемнеет, и опасность…

– Он прав, Эмерсон. – Я одобрительно кивнула сэру Эдварду. Его забота была настолько искренней, что я пожалела о своих подозрениях. – Мы проведём тихий домашний вечер. Ты не вёл дневник раскопок, как обычно, а мне нужно привести в порядок несколько записей.

– А я, – подхватил сэр Эдвард, – помогу Давиду с фотографированием папируса. Если он, конечно, позволит.

Давид вздрогнул. Он пребывал в глубоком раздумье, и я догадывалась о его мыслях. Он ответил с присущей ему изысканной учтивостью, что будет очень рад помощи, поскольку не всё успел закончить.

– Если у вас есть время, я хотел бы расспросить вас о некоторых предметах в погребальной камере, профессор, – добавил сэр Эдвард. – Меня поразило то, что надписи на гробу, похоже, были изменены. Не могли бы вы объяснить мне…

Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание Эмерсона, равно как и Рамзеса. Отвечая на хитроумные вопросы сэра Эдварда, они беседовали только о гробнице, пока не закончился ужин. Да и я вставила пару слов, а Нефрет добавила своё мнение, когда ей удалось быть услышанной. Это была крайне увлекательная дискуссия, но я избавлю читателя от подробностей, которые собираюсь описать в другом месте.[209]

Единственным, кто не участвовал в беседе, был Давид. Он, как правило, и без того говорил очень мало, поскольку был слишком вежлив, чтобы перебивать — а это порой единственный способ присоединиться к нашим разговорам; но раньше его улыбка выдавала интерес. Теперь же он сидел, словно скелет на пиру[210], ковыряясь в тарелке. Признаюсь, я испытала облегчение, когда сэр Эдвард и Нефрет увели его в комнату для фотографий.

Остальные принялись за работу, и было очень приятно вернуться к знакомым делам. Эмерсон что-то бурчал и бормотал над своим дневником раскопок, время от времени прерываясь, чтобы попросить меня или Рамзеса проверить какие-либо детали. Рамзес, чья рука почти пришла в норму, что-то набрасывал в своём блокноте, а я снова обратилась к «Книге Мёртвых», как её (ошибочно, но удобно) называют[211].

Любой учёный признает, что религиозные тексты сложны. Они содержат ряд слов, которых не найдёшь в общепринятом словаре. В моём их точно не было! Я вела список неизвестных слов, собираясь расспросить о них Уолтера. И этот список нынче занимал несколько листов. Я хмуро разглядывала один из них, когда Рамзес встал, потянулся и наклонился над моим стулом.

– По-прежнему взвешивание сердца? – спросил он. – Ты работала над этим вчера. У тебя какие-нибудь трудности?

– Вовсе нет, – ответила я, переворачивая лист. Я намеревалась улучить подходящий момент и побеседовать с Уолтером о своих трудностях, но не могла заставить себя обратиться за помощью к Рамзесу. Слабость характера, признаюсь, но никто не идеален.

– Эта сцена меня завораживает, – объяснила я. – Сама по себе эта концепция весьма примечательна для языческой культуры, никогда не знавшей учения истинной веры.

Рамзес развернул стул и уселся верхом, положив руки на спинку.

– Полагаю, ты имеешь в виду христианство.

Проклятье, подумала я. Мне абсолютно не хотелось вступать в теологическую дискуссию с Рамзесом. Он рассуждал как иезуит[212], а его взгляды, унаследованные от отца, были пугающе неортодоксальными.

Он принял мой ответ как должное и продолжил:

– Идея о том, что человек будет судим Богом или божеством, чтобы определить, достоин ли он вечной жизни, не является уникальной для христианства. В некоторых отношениях мне больше нравится египетская версия. Никто не зависел от произвольного решения какой-то одной сущности…

– Которая всё знает и всё видит, – перебила я.

– Допустим, – сжал Рамзес губы в подобии улыбки. – Но египтяне позволяли умершему мужчине или женщине формально предстать перед судом, с божественным судом присяжных, судебным хроникёром и ещё одним судьёй, который следил за равновесием. И результат неблагоприятного решения был более милосердным, чем в христианской версии. Вечно гореть в аду хуже, чем быстро погибнуть в пасти…

Он замолчал, глядя на фотографию.

– Амнет, Пожирательницы Мёртвых, – услужливо подсказала я.

– Да, – кивнул Рамзес.

– Что ж, дорогой, ты высказал несколько интересных мыслей, которые я с удовольствием обсужу с тобой в другой раз. Уже поздно. Почему бы тебе не поспешить и не сказать остальным, чтобы они остановились? Нефрет пора спать.

– Да, – повторил Рамзес. – Спокойной ночи, матушка. Спокойной ночи, отец.

Эмерсон что-то нечленораздельно проворчал.

После ухода Рамзеса я просмотрела сообщения, доставленные в тот день. Пришлось согласиться с Эмерсоном: Луксор становился слишком популярным. Можно было бы — при желании — проводить каждый день с утра до вечера, праздно вращаясь в свете. Записки от различных знакомых, приглашавших нас на обед, чай и ужин, несколько рекомендательных писем от людей, которых я встречала раз-другой, а также от тех, с кем я вообще не встречалась и не намеревалась в будущем. Единственным интересным моментом оказалось письмо от Кэтрин, в которой она сообщала, что планирует посетить школу Сайиды Амин на следующий день, и спрашивала, не хочу ли я составить ей компанию.

Я сказала об этом Эмерсону, склонившему голову над разложенными на столе заметками.

– Мне действительно следует поехать, Эмерсон. План Кэтрин основать школу заслуживает поддержки, а я не очень-то ей помогала.

– Можешь ехать, если возьмёшь с собой Рамзеса и Давида. – Через мгновение Эмерсон добавил: – И Нефрет.

Мой бедный милый Эмерсон так простодушен и предсказуем!

– И оставить тебя одного? – спросила я.

– Одного? Когда рядом двадцать наших людей, несколько сотен клятых туристов и вся свита Дэвиса?

– В Долине существуют отдалённые уголки, куда туристы никогда не добираются, Эмерсон. А там много пустых гробниц и опасных расщелин.

Эмерсон бросил ручку на стол и откинулся на спинку стула. Потрогав ямочку на подбородке, он устремил на меня насмешливый взгляд голубых глаз.

– Право, Пибоди, ты же не думаешь, что я мог бы совершить такую глупость — тайно скрыться, чтобы подстрекнуть кого-нибудь устроить мне засаду?

– Но так уже не раз случалось.

– Я стал старше и мудрее, – провозгласил Эмерсон. – Нет. Есть более разумные способы действовать. Вот что я тебе скажу, Пибоди: отложи Кэтрин ещё на день-два, и мы займёмся теми мерзавцами, которые убили девушку.

Они также похитили его сына и Давида и напали на Нефрет, но именно ужасная смерть молодой женщины побудила Эмерсона к действию. Он старается скрыть свою мягкую сторону, но, как и все истинные британцы[213], готов на всё, чтобы защитить беззащитных или отомстить за них.

– Что ты задумал? – спросила я.

– Мы до сих пор не знаем настоящих мотивов этого дела. Папирус – единственная надёжная улика, которая у нас есть. Мы никогда не исследовали эту версию. Если нам удастся выяснить, откуда он взялся, мы, возможно, сможем установить личность последнего владельца.