Чтение онлайн

Анна чувствовала себя столь одинокой и забытой, что с нетерпением ожидала минуты, когда покинет это место. Она очень любила своего дядю, но он был настолько поглощен приходской работой, своими книгами и обширной перепиской о церковных делах, что совсем мало бывал в ее обществе. Немудрено, что лишенная матери, поглощавшей все ее внимание и любовь, отрезанная от Арчфильдов, она почувствовала в себе стремление в Лондон, к королевскому двору, казавшемуся ей настоящим, ее обществом. Она написала письма, как наказывала ей мать, и с нетерпением ожидала на них ответа, чувствуя, что предпочла бы что угодно своему настоящему одиночеству.

Ответы пришли в свое время. М-рис Эвелин обещала найти добрую, благочестивую леди, которая бы согласилась принять Анну в свое семейство; письмо леди Огльторп заключало более неопределенные обещания места в высших сферах, под влиянием которых сильно разыгрывалось воображение Анны в те долгие часы, которые в период строгого траура она должна была проводить, по принятому обычаю, в полном уединении.

Между тем, наступила весна знаменательного 1688 г. (бегство Якова II), когда такая опасность грозила Англиканской церкви, и доктор поэтому редко бывал дома; в это же время до него доносились весьма неутешительные слухи о Перегрине Окшоте. Ненависть, с которою смотрела на него окрестная молодежь, благодаря его иностранным манерам, еще не представляла большого зла, но доктор подозревал, что его злой язык способствовал этому не менее его светских манер.

По слухам, его отец был крайне недоволен им, потому что он открыто объявил, что ему противны строгие домашние порядки, и пропадал целыми днями, предаваясь, как предполагали, всяким излишествам и разврату. Так как его редко видели в обществе молодых сельских дворян, то казалось вероятным, что он нашел себе самого низкого сорта товарищей в Портсмуте. Кроме того, в своем необдуманном разговоре он постоянно оскорблял чувства отца, державшегося партии Вигов. Он говорил с увлечением о пышности Людовика XIV и открыто высказывал свои взгляды, что величие нации было лучше обеспечено таким королем, который не нуждался в советах народа или парламента, – «этого собрания бессмысленных болтунов», как он будто бы выразился о Палате Общин.

Он расточал похвалы красоте и грации королевы Марии-Беатриче и насмехался над этою «высохшею Орлеанскою палкою», как он называл человека, в котором видели все свои надежды протестанты; он не стеснялся даже заявлять, что папство, как религия, более подходит благовоспитанному джентльмену, чем вера Вигов, с ее томительной скукой и нытьем. Никто не мог сказать, насколько все это высказывалось серьезно или просто говорилось ради одного противоречия, особенно направленного против его отца, бывшего в постоянном раздражении на сына, с которым он не в силах был справиться.

В самом разгаре негодования, возбужденного между местными судьями по поводу незаконного изгнания их лорда-лейтенанта графа Гейнсборо и замены его молодым герцогом Бервиком, Перегрин стал расхваливать этого юношу, которого он видел несколько раз. Когда никто из местных дворян не поехал с визитом к нежеланному пришельцу, при его вступлении в должность Портсмутского губернатора, только один Перегрин был у него и обедал с ним. Трудно было описать гнев и стыд, испытываемые майором, из-за общения его сына с человеком, которого, по его происхождению и религии, он считал исчадием самого ада. Но Перегрин преспокойно отвечал ему, что он видел не много протестантов, которые бы могли сравниться с герцогом Бервиком.

Весна 1688 г. была беспокойным временем. Как громовой удар разразилось над священниками государственной церкви повеление о прочтении с церковных кафедр Королевской декларации об индульгенции. Англиканская церковь была спокойна только в течение двадцати восьми лет, теперь, при таком неконституционном захвате прерогативы, она отдалась на жертву католикам и, с другой стороны, – диссентерам; хотя последние и сознавали, что индульгенция была только замаскированным наступлением Рима, и потому она не возбуждала их сочувствия. Все равно, как говорил м-р Горнкастль, им предстояло быть следующими жертвами, и он так же твердо решился, как и д-р Вудфорд, не читать индульгенции в своей церкви; для последнего, конечно, закрывалась при этом всякая дорога к повышению.

Везде на расхват читались письма с известиями.

Стоявший во главе епархии епископ Мю не принимал участия в петиции, поданной королю другими; но арест престарелого Кена, оставившего такую хорошую память между жителями Гампшира, когда он еще был каноником Винчестера, еще свежие воспоминания о так называемых кровавых ассизах Джеффриса, о казни Алисы Лапль – все это сильно возбуждало умы.

В это время пришло известие, что у короля родился сын, тотчас же окрещенный по католическому обряду, чем Яков II предполагал окончательно закрепить оковы, наложенные на страну Римом, отстраняя в то же время от права на престол свою старшую сестру. Верные церкви люди, подобные Арчфильдам, все еще не теряли надежды, припоминая, сколько уже умерло младенцев в королевском семействе; но в Оквуде майор и его капеллан покачивали головами и толковали о грехах, к великому негодованию Перегрина, утверждавшего, что королева – ангел и что Виги только подозревают других в своих же собственных хитростях.

Майор был вне себя, и дело дошло почти до открытой вражды между ним и его сыном; однако Перегрин все еще продолжал жить дома, и ходили упорные слухи, что с наступлением его совершеннолетия и с окончанием срока траура по его брату, он будет обвенчан с м-рис Мартой Броунинг и станет жить особым домом в Эмсворте.

При таких обстоятельствах д-р Вудфорд с немалым удовольствием сказал своей племяннице:

– Дитя мое, получено прекрасное для тебя предложение. Леди Гассель, которую ты знаешь, возвратилась в Страттон; она слышала о тебе у леди Майлдмей. Ее старшая дочь только что вышла замуж и ей нужна компаньонка для второй; ей рассказывали, что ты говоришь по-французски и итальянски и вообще, что ты хорошо образована. Тебе, кажется, не особенно нравится это предложение?

– Но, сэр, если я поступлю в такое семейство, это не повредит вашим шансам на повышение при дворе?

– Не думай об этом, дитя мое.

– Кроме того, так как уже было письмо от леди Огльторп, пожалуй, будет не совсем удобно взять другое место до получения ее вторичного извещения.

– Ты думаешь так, Анна. Но дом леди Россель будет для тебя безопаснее придворной жизни.

Анна знала это, но ее подавляло воспоминание об осиротелом доме. Там будет, пожалуй, так же скучно, как в Оквуде, тогда как при дворе ее, может быть, ожидает повышение.

Но она только сказала:

– Моя мать желала, чтобы я обратилась к леди Огльторп.

– Это правда, дитя мое. Но мне думается, что если бы при ней пришло приглашение от леди Россель, то она с радостью бы приняла его.

То же самое говорил тайный голос и в душе самой девушки, но она не послушалась его.

– Может быть, сэр, – сказала она, – если бы уже не было другого предложения. Это семья Вигов, кажется?

– Такая семья лучше, чем паписты, – отвечал доктор. – Мне говорят, что леди Россель совсем святая. Следует ли сказать правду?

Анна вспомнила при этом об Оквуде, и идея святой не показалась ей привлекательной.

– Как скоро нужно послать ответ? – спросила она.

– Кажется, она желает, чтобы ты встретила ее в Винчестере на следующей неделе, и если ты понравишься ей, то можешь ехать вместе с нею в Страттон.

Доктор надеялся, что леди Огльторп не будет иметь успеха в своем ходатайстве; но еще до истечения недели от нее было получено формальное извещение о назначении Анны Якобины Вудфорд одной из нянек к его высочеству принцу Вельскому, так как его величество изволил вспомнить о заслугах ее отца и что он крестил ее.