Чтение онлайн

– Говорят, что он не участвует в разбоях, – прибавил рулевой, – но я мог бы рассказать еще о многих молодчиках, которые работали с этими честными торговцами, только ради одной забавы, и потому что господа не знают, куда девать время.

– Говорят, что молодого парня держат дома в большой строгости.

Тут показался военный корабль, и разговор принял другой оборот, но он дал тему для новых размышлений Анне.

Перегрин говорил ей, что у него все подготовлено, чтобы увезти ее. Не имела ли замеченная ими яхта контрабандистов какой-нибудь связи с этим? Хотя он и не мог наверное рассчитывать встретить ее утром одну, но мог сделать попытку… если бы это не удалось, была наготове лодка. Если все это так, то она спаслась от большой беды, благодаря Чарльзу, случайно поспевшему вовремя. Но Перегрин! Бедный Перегрин! Еще ужаснее, что он погиб, задумав такое дело. Жестоко было подозревать в таком поступке умершего, но вместе с тем она не могла не испытать облегчения при мысли, что она навсегда избавилась от человека, постоянно возбуждавшего в ней какие-то неопределенные опасения. Она уже не могла думать теперь о нем с таким сожалением, но, тем не менее, должна была подавить в себе малейшие признаки беспокойства о судьбе Чарльза Арчфильда.

Наконец, они высадились в Портсмуте и направились к гостинице «Пестрой Собаки», в которой леди Ворсли была занята ранним завтраком после своего переезда из маленькой рыбацкой деревушки, около Райда. Здесь Анна простилась с своим дядей, обещавшим вскоре же написать ей; хотя она без трепета не могла подумать о тех известиях, которые могли быть в этом письме.

Леди Ворсли была красивая, величественного вида, старая дама, которая скоро дала почувствовать своей протеже общественную разницу, существующую между местной аристократкой и пасторской племянницей. Она скоро убедилась, что Анна Якобина слишком высоко задирала голову для своего положения и слишком много воображала о своей наружности.

Поэтому почтенная леди старалась подавить эти вредные стремления, посадив Анну вместе со своими горничными на заднее сиденье кареты и читая ей длинные нотации о пользе смирения, кротости и рассудительности, которые приводили в негодование дочь морского капитана.

Но все время ее не покидал страх, что за нею следует погоня и что от нее потребуют показаний для обвинения Чарльза Арчфильда в убийстве Перегрина. Мысль эта преследовала ее, как темная туча, временно расходившаяся под влиянием событий ежедневной жизни, но сгущавшаяся опять с наступлением ночи, когда в ее воображении не только повторялись все подробности дуэли, но во сне она видела Перегрина, преследующего ее по каким-то темным, бесконечным коридорам, или, – что было еще ужаснее, – с рукою, прижатою к ране, из которой не унимаясь сочилась кровь.

Неудивительно, что она была бледна поутру и чувствовала себя всеми покинутой, когда никто не интересовался ее судьбой и не беспокоил ее расспросами. Наконец, под вечер второго дня путешествия, Анну высадили у дверей дома сэра Теофила Огльторпа, в Вестминистере, где ее встретил другой прием.

Леди Огльторп, красивая, добродушная ирландка, встретила ее в прихожей с распростертыми объятиями и поцеловала в обе щеки.

– Иди ко мне, моя милая, бедная сиротка моего дорогого друга! И как ты выросла! Я совсем бы не догадалась, что это маленькая Анна, которую я помню. Теперь тебе нужно идти в свою комнату отдохнуть с дороги, и приготовиться к ужину, как только сэр Теофиль вернется от короля.

Анне была отведена просторная с деревянными панелями комната, где ее уже ожидало вино и кекс; она сразу почувствовала себя веселее прежнего: переоделась в свое вечернее черное платье и привела в порядок свои каштановые локоны. На ней было самое простое траурное платье, и она, видимо, произвела впечатление на джентльменов, ужинавших с сэром Теофилем, и они поздравляли ее с поступлением на место при дворе, о чем в общих чертах упомянула леди Огльторп.

– Дитя мое, – сказала она после того, когда они остались одни, – если бы я знала, что у тебя такая наружность, то я стала бы искать для тебя другое место. Но главное попасть ко двору хоть ногой, хотя одним носком башмака, все остальное придет потом. Вероятно, ты и хорошо образованна. Можешь ты говорить по-французски?

– Да, мистрис, и по-итальянски, и танцевать; и играть на шпинете. Я проводила каждую зиму у двух французских дам, и они научили меня всему этому.

– Да, да, может быть, тебя повысят в помощницы гувернантки; хотя твоя религия против тебя. Ты ведь не католичка?

– Нет, мистрис.

– Это единственный путь к успеху теперь, хотя для вида им не мешало бы иметь двух протестанток. Ты, к тому же, крестница короля, так что он будет ожидать от тебя этого; хотя, может быть, мы найдем и другой путь… Что, ты не оставила свое сердце в провинции?

Анна покраснела и отвечала отрицательно.

– Ты будешь, однако, сидеть взаперти в детской, – продолжала болтать леди Огльторп. – Леди Повис очень строга, и. пожалуй, будет разочарована; увидев; какую красивую пташку я раздобыла для ее клетки; но увидим, увидим, как пойдут дела. Но, послушай, моя милая, разве у тебя нет цветных платьев? В королевский дом нельзя являться в трауре. Это может огорчить состояние духа маленького принца с самой колыбели! – и она засмеялась, хотя Анна была сильно огорчена этим при воспоминании о своей матери, и ввиду лишних издержек.

Но делать было нечего; все платья и кружева, спрятанные в ее дорожных сундуках, подверглись пересмотру, и первые были большею частью забракованы; так что она должна была экипироваться почти вновь, под наблюдением самой леди Огльторп, сильно заинтересовавшейся этим, что облегчило ее кошелек, о котором позаботился при отъезде ее дядя.

Эти приготовления еще не были окончены, когда пришло первое письмо из дома, которое заставило биться ее сердце; но бегло пробежав его, она увидела, что в нем не было ничего такого, чего она ожидала.

«Я надеюсь, что ты благополучно доехала в Лондон и что ты осталась довольна своим первым опытом придворной жизни. И город и деревня не избавлены от горестей смерти. Через два дня после твоего отъезда меня потребовали к Арчфильдам, чтобы разделить с ними их горе; в пятницу утром умерла несчастная молодая жена, оставив после себя маленького сына, – дай Бог. чтобы он остался жив на утешение им, но я сильно в этом сомневаюсь. Несчастный молодой человек и вся семья в страшном горе, и действительно было обстоятельство, еще более усугубляющее это несчастье, в котором он себя обвиняет. Оказывается, молодая дама желала прибавить еще одно к тем многим поручениям, которыми она снабдила тебя в тот вечер, когда жгли огни, и не могла успокоиться, пока муж не обещал ей поехать рано утром, чтобы передать тебе образчик ткани и ее поручение до твоего отъезда. Ты ничего не сказала мне об этом, – да я не вижу, как это могло быть, когда ты вышла из своей комнаты перед самым завтраком, к которому ты и не прикоснулось, мое бедное дитя. Он вернулся домой далеко после обеда, и она до того волновалась в ожидании его и так огорчилась, что он не исполнил поручения, что случилось то, чего всегда опасалась леди Арчфильд, она, бедняжка, довела себя до такого состояния, что преждевременно разрешилась слабеньким ребенком и сама умерла вскоре после того. Ей не хватало двух месяцев до шестнадцати лет, и она была такого слабого сложения, что д-р Браун никогда не надеялся, чтобы она пережила первого ребенка. Было весьма жестоко выдать ее так рано замуж, когда она еще не вполне успела развиться ни телом, ни умом; но до приезда сюда о ней некому было позаботиться.

Вся вина, как я говорю сэру Филиппу и как стараюсь убедить бедного Чарльза, падает на тех людей, которые воспитали ее так, что она подчинялась всем своим фантазиям; но бедный юноша остается глух ко всем утешениям. Он называет себя убийцей, запирается в своей комнате и когда выходит наконец, по приказанию своего отца, то сидит с головою, опушенною на руки, и когда родители, или сестра обращаются к нему с вопросами, он только шепчет: «Было бы еще хуже, если бы я сделал это». Просто жаль смотреть на бедного молодого человека, и я полагаю, что его состояние – еще больший источник горя для всей семьи, чем смерть бедной молодой жены. Они спрашивали его, какое имя дать ребенку, и могли добиться только одного ответа: «Какое хотите, только не мое»; за отсутствием моего брата, пастора Фиргемского прихода, я дал ему при крещении имя Филиппа. Завтра будут похороны, и сэр Филипп хочет тотчас же после них отвезти своего сына в Оксфорд, и будет искать для него рассудительного наставника зрелых лет, под руководством которого он мог бы заниматься в Новой Коллегии или поехать в путешествие по Европе. Это единственное предложение, на которое, по-видимому, соглашается бедный юноша, конечно, чтобы быть дальше от места своих испытаний, и я полагаю, что это послужит ему на пользу. Ему еще нет двадцати лет, и он может начать жизнь снова, уже испытанный горем.

Леди Арчфильд поглощена заботами о малютке, и я боюсь, что ему грозит опасность от излишнего ухода за ним, хотя все в руках Божьих. Я только что покинул удрученное горем семейство, пробыв у них с самой пятницы, потому что сэру Филиппу не к кому более обратиться за утешением и советом; если только м-р Эллис, из Портсмута, может заменить меня на несколько воскресений, то я поеду с первым в Оксфорд, чтобы пособить ему в выборе наставника для м-ра Арчфильда, который должен сопутствовать ему за границу.