Чтение онлайн

Но теперь… теперь Волот сказал, что она смыла краску. Что её цвет возвращается. Что она отпустила того человека. Она борется. Возвращается к себе. Через ту же самую боль, которую я носил в себе все эти годы.

И впервые за 180 лет ледяная глыба в моей груди дала не трещину от новой ярости, а… дрогнула от чего-то иного. От горькой, невероятной гордости за неё. И от страха. Страха, что, когда она станет собой, она взглянет на того, кем стал я — на сломленного, холодного, вечно несущего в себе эту боль демона — и не узнает. Или не захочет.

Я поднялся с кресла и подошёл к окну. Багровое небо Ада не могло дать ответов. Но где-то там, за бесчисленными слоями реальности, шла моя жена. И она была сильнее всей лжи моего отца, сильнее самой смерти, которую он ей подарил. Она смывала краску. Буквально и метафорически.

И мне, чтобы когда-нибудь снова иметь право стоять перед ней, нужно было сделать то же самое. Не смыть боль — это невозможно. Но переплавить её. Из тюремных цепей — в оружие. Из груза, что гнул к земле, — в топливо для мести и правды. Ради неё. Ради памяти о том нерождённом ребёнке. Ради нас, какими мы были когда-то, на заре нашего невозможного, прекрасного и обречённого союза.

Я повернулся от окна, и взгляд мой упал на свитки. Боль была жива. Но теперь у неё появилась цель. И это меняло всё.

— Ягиня… я больше не могу…

Слова сорвались с губ слабым, почти детским стоном. Я сидела на полу у печи, прислонившись лбом к прохладной каменной кладке. Всё тело ныло после утреннего «сеанса», который длился уже не пятнадцать, а целых тридцать секунд. Внутри было ощущение, будто меня изнутри выскребли жёсткой щёткой, оставив обожжённые, свежие раны. Сила сочилась по ним тонкими, покалывающими струйками — непривычно, болезненно, пугающе.

Ягиня, колдовавшая у стола над какой-то очередной зловонной мазью, даже не обернулась.

— Можешь, Машка. Хватит жаловаться. Силы у тебя уже есть, сама чувствуешь.

— Мало! — выдохнула я, и в голосе прозвучало отчаяние. — Это… это капля! А там внутри… там целый океан боли, который ты пытаешься вскрыть! Я не вынесу, если всё это хлынет разом!

— Оно и не хлынет разом, — флегматично ответила она, перекладывая мазь в глиняный горшочек. — Мы по кирпичику. Аккуратно. Но без остановок. Остановишься — опять зарастёт. И всё сначала.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от бессилия и усталости. Казалось, этот процесс никогда не закончится. Что я навсегда останусь в этой избушке, вечно ноющим, вечно плачущим существом, которое Ягиня методично разбирает и собирает заново.

— Может… может, хоть передышку дашь? — прошептала я, уже почти не надеясь.

— Какая к чёрту передышка! — рявкнула она наконец, обернувшись. В её глазах не было злости, только непреклонная, стальная решимость. — Ты думаешь, я от скуки с тобой вожусь? Нет, милочка. Время-то идёт. И лес не вечно будет тебя прятать, и порталы не вечно закрыты. Надо успеть. Пока ты слабая — ты лакомая цель. А сильная — сама решаешь, кому и когда показываться.

Она была права. Я знала, но от этого не становилось легче.

Я уткнулась лицом в колени, пытаясь подавить очередной приступ рыданий и в этот момент в память вплыло что-то из далёкого, почти забытого «человеческого» прошлого. Деревня. Лето. Праздник.

— В деревне… — начала я нерешительно, не поднимая головы. — В деревне завтра, кажется, праздник будет. Я слышала, как мужики у магазина говорили. Что-то вроде дня села. С гуляньями, музыкой…

Ягиня притихла, слушая.

— Ну так что? — спросила она настороженно.

— Может… я схожу? — выдохнула я, поднимая на неё глаза. — Ненадолго. Просто… посмотреть. Людей послушать. Музыку. Развеяться хоть чуть-чуть. А то я тут… я тут с ума сойду скоро.

Я смотрела на неё, умоляя без слов. Мне нужно было не просто отвлечься. Мне нужно было доказать себе, что я ещё могу выйти за порог этого дома, наполненного болью и магией, и не развалиться. Что во мне ещё есть что-то от той Маши, которая могла просто пойти на праздник.

Ягиня изучала меня долгим, пристальным взглядом. Потом тяжело вздохнула.

— Ладно. Только на условиях. Два часа. Не больше. В толпу не лезешь, на лавочке с краю сидишь. Алкоголь — ни-ни. И как почувствуешь, что тебя «накрывает» — то есть силы твои начинают бурлить или голова кружиться — сразу назад. Шаг в сторону — и всё, больше никуда тебя не пущу, пока не долечим. Поняла?

Это была не уступка, а ещё одно испытание. Но я жадно ухватилась за эту соломинку.

— Поняла! Спасибо!

— Не за что ещё, — буркнула она, снова поворачиваясь к своим снадобьям. — Иди лучше приляг, силы копи. Чтобы завтра не свалилась посреди деревенской площади. Стыдно-то как будет.

Я кивнула и, превозмогая усталость, побрела к своей лежанке. Впервые за многие дни в груди, рядом с болью, поселилось крошечное, тёплое ожидание. Простой, человеческий праздник. Всего на два часа. Но это был лучик. Лучик нормальности в этом безумном, болезненном пути назад к себе. И я собиралась за него ухватиться изо всех сил.

Я устроилась на лежанке, чувствуя, как усталость накрывает тяжёлым, тёплым одеялом. Глаза уже начали слипаться, когда краем зрения заметила движение.

Из-за печки, бесшумно ступая, вышел кот. Не просто кот — огромный, угольно-чёрный, с шерстью, отливающей синевой, как вороново крыло. Но самое поразительное были глаза. Они горели в полумраке двумя немигающими золотыми дисками. Тёплыми, глубокими, невероятно знакомыми.

Я приподнялась на локте, уставившись.

— Ой… — прошептала я. — У Ягини кот, что ли, новый? Или ты прибился случайно…

Он подошёл, неспешно, с достоинством, и ткнулся холодным, бархатистым носом мне в ладонь. Я машинально протянула руку и провела пальцами по его голове, за ушами. Кот тут же издал низкое, громкое, довольное мурлыканье, которое, казалось, заполнило всю комнату. Он прижался к моей руке, и в его прикосновении не было ничего магического или зловещего. Была просто… тёплая, живая тяжесть.

Я гладила его, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает под мерные вибрации мурлыкания. И вдруг мысль пришла сама собой, тихая и ясная, без привычной, удушающей волны боли.

— Как же ты… на Белета похож, — выдохнула я, и голос не сломался. Не перехватило горло.

Я смотрела в эти золотые глаза, и впервые за двести лет при мысли о нём, при произнесении его имени, не накатила чёрная, солёная волна тоски, не сжало сердце ледяными тисками. Была грусть. Глубокая, как океан, тихая, как этот вечер. Но не удушье. Не паника.