Чтение онлайн

Может, это были слепые силы разломов, которые Ягиня в меня вгоняла. Может, просто истощение. А может, крошечная частичка той стены внутри действительно рухнула, и боль вышла не лавиной, а тихим, печальным ручьём.

Кот мурлыкал, упираясь лбом в мою ладонь, будто соглашаясь. Или просто наслаждаясь лаской. Я закрыла глаза, продолжая его гладить, и мысленно представила не холодное, пустое тело на погребальных дрогах, а живого Белета. Его улыбку, редкую и потому такую драгоценную. Его руки на моей талии во время танца. Его голос, шепчущий «лучик»…

И снова — не удушье. Только это странное, щемящее чувство утраты, смешанное с… благодарностью? Благодарностью за то, что это было. За те мгновения счастья, что он мне подарил. За ту любовь, которая, оказывается, даже спустя столетия, могла жить не только как боль, но и как светлая, хоть и очень далёкая, память.

Я не знала, откуда взялся этот кот. Была ли это случайность, проделка Ягини или что-то ещё более странное. Но в этот момент он был здесь. Тёплый, мурлыкающий, с золотыми глазами, напоминающими о прошлом, но не разрывающими душу. И этого было достаточно. Я уснула, так и не отпуская его, под мерное урчание, которое казалось колыбельной для моей израненной души. И спала без кошмаров. Впервые за очень, очень долгое время.

Я открыла глаза. Свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, был ещё серым, предрассветным. На лежанке рядом было пусто. Только вмятина на одеяле да пара чёрных шерстинок свидетельствовали о том, что ночной гость был не сном.

Сердце ёкнуло от странной, тихой потери. Я приподнялась, оглядывая комнату. Кота нигде не было.

— О, сама проснулась, что ли? — раздался голос Ягини. Она уже возилась у печи, раздувая огонь. — Редкость. Обычно тебя будить надо, как мёртвую.

Я сползла с лежанки, чувствуя лёгкую, привычную уже ломоту в теле.

— Кот ушёл, — сказала я просто, и голос прозвучал сонно-грустным.

— Какой кот? — Ягиня обернулась, бровь поползла вверх.

— Чёрный такой… с золотыми глазами. Огромный. Ночью пришёл, мурлыкал. А утром его нет. — Я помолчала, глядя в пол. — Как у Белета… — выдохнула я уже почти шёпотом, но без прежней, сковывающей боли. Просто как констатацию факта. Да, глаза были похожи. И это напомнило.

Ягиня замерла на секунду. Потом фыркнула, но как-то не очень убедительно.

— Видно, лесной дух какой забрёл, погреться. Или отражение твоих мыслей материализовалось. У нас тут на разломах разное бывает. Не забивай голову. Раз ушёл — значит, не нужно больше.

Она говорила так, будто отгоняла муху, но я заметила, как её взгляд на мгновение стал острым, оценивающим. Может, кот и вправду был не просто котом, но Ягиня явно не собиралась это обсуждать.

— Ладно, — сказала я, чтобы разрядить обстановку. — Я пойду, подмету на улице. Воздухом подышу.

— Иди, — кивнула она, уже снова погружаясь в свои хлопоты. — Только далеко не отходи. И про кота забудь. Живых дел полно.

Я накинула лёгкую кофту и вышла на крыльцо. Утро было свежим, пахло росой и сырой землёй. Воздух, чистый и холодный, прочистил голову. Я взяла метлу и начала мести, привычными движениями сгоняя ночной сор с тропинки.

Мысли о коте не уходили. Его тёплое, тяжёлое тело, его мурлыканье, его глаза… Они не пугали. Они успокаивали. Как будто кусочек того далёкого, невозможного прошлого на минуту материализовался, чтобы дать мне передышку, напомнить, что не всё в нём было болью. Была и нежность. Было тепло. Была защита. Я посмотрела в сторону леса, где вчера виделся Волот. Может, это была его странная, неуклюжая забота? Нет, не похоже. Это было что-то другое. Что-то более… личное.

Я выпрямилась, оперевшись на метлу. Грусть от того, что кот ушёл, ещё висела в душе лёгким туманом. Но под ней уже не было той рвущей на части пустоты. Было просто воспоминание. Светлое и немного печальное. Как старая, выцветшая фотография.

«Ладно, — подумала я, возвращаясь к работе. — Может, он ещё вернётся. А если нет… значит, и не надо».

И в этой мысли, такой простой и принятой, было маленькое, но настоящее освобождение.

Тишина в моих покоях была густой, насыщенной гулом отдалённых адских пластов и собственным, заглушённым ритмом сердца, которое билось теперь с новой, тяжёлой целью. Знание о ней горело во мне, как раскалённый шлак, обжигая изнутри. Я знал каждую кроху информации, что приносил Волот: о её измождении, о смытой краске, о её решении отпустить того человека. Каждое слово было и бальзамом, и новой иглой в рану. Она была там, в мире сырой земли и чистого, чужого мне воздуха, и медленно, через боль, возвращалась к жизни. Без меня.

Работа по раскопке правды шла. Свитки с зацепками лежали на столе, молчаливые свидетели отцовского предательства. Но в долгие, томительные часы между действиями, когда не было срочных донесений или необходимости поддерживать маску безразличного наследника, моя душа, скованная веками ледяного отчаяния, начинала метаться. Она рвалась туда. Не для того, чтобы заявить о себе. Не для того, чтобы разрушить хрупкий мир, который она строила заново. Она рвалась… подбодрить. Дать опору. Напомнить.

Я не мог появиться сам. Моего вида, моей ауры, пропитанной адским огнём и двухвековой скорбью, было бы достаточно, чтобы свести с ума кого угодно, а уж её, с её незажившими ранами — тем более. Нужен был посредник. Нечто, что могло бы пройти незамеченным для бдительного ока Ягини и её собственных, пробуждающихся чувств Ходячей. Нечто… простое. Не пугающее. Тёплое.

В памяти всплыла старая, почти забытая магия. Не боевые превращения, не иллюзии для устрашения. Искусство обращения. Умение переплавить сущность в иную форму, сохраняя связь с ядром. Магия сложная, требующая невероятной концентрации и расходующая колоссальные силы, особенно для преодоления дистанции между мирами и барьеров, которые, я не сомневался, Ягиня уже возвела вокруг своего дома.

Но цель оправдывала любые затраты. Более того — эта цель давала силы. Ярость, которая прежде лишь тлела в глубине, теперь стала топливом. Любовь, которую я считал похороненной вместе с ней, оказалась жива — не как сладость, а как стальная решимость.

Я удалился в самую глубь своих покоев, в круг, выложенный из матового обсидиана, поглощающего любые случайные всплески энергии. Закрыв глаза, я начал не с образа, а с чувства. С чувства, которое хотел передать: покой. Защита. Память без боли.

Сила хлынула из меня, не бушующим потоком, а тонкой, выверенной струёй, которую я начал формовать. Это было похоже на выдувание стекла на другом конце вселенной — каждое движение мысли, каждое усилие воли отзывалось мучительным напряжением в каждой клетке моей истинной формы. Я не создавал иллюзию. Я материализовал часть себя. Не просто проекцию сознания, а сгусток собственной сущности, облечённый в новую, временную оболочку.

Образ рождался сам, подсказанный памятью о её улыбке, о том, как она смеялась, гладя какую-то дворовую кошку в нашем мире много веков назад. Чёрный. Как ночь, в которой мы когда-то гуляли, и она не боялась, потому что я был рядом. Тёплый. Чтобы дарить тепло, которого ей так не хватало сейчас. И глаза… глаза я вложил в него свои. Не во всей их демонической мощи, а лишь отблеск — тёплое золото, лишённое адского огня, но хранящее глубину и ту немую преданность, которую я не мог выразить иначе.