Обожженная изменой. Выбор шейха
Шрифт:
«Жизнь закончилась», — только и успеваю подумать, как следует еще один выстрел. Контрольный. И наступает полная темнота.
Глава 67
— Ты выстрел слышал? — подскакивает ко мне Борька, стоит только выйти из машины.
Около калитки мнутся ребята Сохнова, подъезжает наш микроавтобус. А на тупиковой улочке этим августовским вечером ни единого человека.
Попрятались, что ли? И где вероятность, что не сообщат Ландрикову? Медлить нельзя. Это точно.
— Штурмуем, ребята, — приказываю своим бойцам, надевающим броники. Над заброшенным домовладением уже поднимается квадрокоптер, а я поворачиваюсь к полицейским, мнущимся в сторонке. — Кому дом принадлежит, пробили?
— Да, — кивает хмурый участковый. — Сейчас — Ландрикову Михаилу Андреевичу, а раньше его бабка тут жила. Краснополитова Евгения Леонидовна.
— Понял, — рычу в ответ. И честно говоря, ничего не понимаю. Ландрикова я в упор не знаю. А вот с бабой Геней очень хорошо общались мои родители. Помогали чем могли. Ей самой и внукам ее. Мальчик был и девочка.
«Как же их звали?» — размышляю, наблюдая, как бойцы выламывают ветхую калитку. Сзади страхуют люди Пети Сохнова. Ну и Боря мой держит ситуацию под контролем.
Это что же получается… Ландриков — внук бабы Гени? А сестра его? Как ее, блин…
Миша и Муся!
Охренеть! В жизни бы не догадался.
Словно по голове молнией бьет. Выходит, Маня — его сестра? Тогда вообще ничего не понятно. Откуда ненависти столько? Мать им моя помогала. Отец, когда дочка бабы Гени коньки отбросила от наркоты, помог оформить опекунство. Хрен бы Геня его так получила.
И Нина моя при чем? Бред какой-то!
Спецназ врывается в тенистый заброшенный двор. За ними бежит мой сын в бронике и с пистолетом, а следом я — пожилой мужик в штатском.
— Пап, туда нельзя. Не надо тебе, — резко возвращается Борька, закрывает спиной дверной проем старой, всеми забытой лачуги.
— Пропусти, майор, — рычу я, отодвигая Борьку в сторону, пригибаясь, вхожу в дом с низкими покосившимися притолоками. На кухне остатки еды на столе, полупустая бутылка водки. А на полу ребята уже заламывают руки невысокому лобастому толстячку в латексных перчатках.
«А Маня где?» — дергаюсь, оглядываясь по сторонам. И в ужасе пялюсь на виднеющуюся из распахнутой двери туалета безжизненно вывернутую руку с маникюром.
Твою ж мать!
В полшага оказываюсь рядом. Торможу у порога. Сцепив зубы, прикрываю глаза. Пытаюсь справиться с минутной слабостью. Скрючившись, на полу около унитаза в луже крови лежит Маня. Голова неестественно запрокинута, конечности вывернуты.
Сажусь рядом на корточки, стараясь не наследить. Тянусь к тонкой шее, машинально кладу пальцы на то место, где должен биться пульс. Тщетно надавливаю, пытаясь услышать хоть слабые толчки. Но бесполезно.
— Все кончено. Вызовите скорую, — поднимаюсь на ноги. С горечью смотрю на покойницу, и во мне поднимается волна гнева.
Маня, конечно, привела нас к заказчику, но смерти ей я не желал.
— Петь, — отвожу в сторонку главного безопасника зятя. — Мне бы этого поца допросить без свидетелей.
— Так к нам в контору везите, — пожимает плечами Сохнов. — У нас в архиве тишина. Стол и стул, прибитые к полу, а дальше — по требованию.
— Спасибо, друг. Тогда забирайте эту гниду. А я подъеду после формальностей, — пожимаю ему руку.
Дожидаюсь скорую. Тупо пялюсь на санитаров, упаковывающих Маню в черный пакет. И в ужасе думаю о похоронах.
Это нам придется. Нам. А кому еще она нужна? Борька стоит рядом, не отходит от меня, словно боится, что и я окочурюсь от великого горя.
А мне жаль Маню эту. Никчемную жизнь прожила. Заискивала, подстраивалась, врала и продавала людей. Все за квартиры свои убивалась. Ну и кому они нужны теперь? В гробу карманов нет.
— Я позвонил. Договорился, — усаживает меня в тачку сын. И я не понимаю, о чем он. О похоронах? О Ландрикове? Не знаю. Но и уточнять сейчас не хочу.
Мне бы на предстоящем допросе сосредоточиться. Но вместо ясной головы потоком идут воспоминания. Детство. Бабушка, родители. Неблагополучная семья в квартире напротив.
— Вот видишь, какие мамы бывают? — нарочито строго спрашивает меня бабуля, из окна наблюдая, как соседку забирает милиция.
И я, маленький пятилетний пацан, завидев худых и бледных соседских ребятишек, сжимаюсь внутренне от необъяснимого страха и ужаса. Пробежать бы мимо, не встретиться взглядом. Словно они могут заразить меня несчастьем и отобрать папу с мамой.
«Все давно в прошлом. Уже у самого внук», — морщусь я. Отмахиваюсь от детских кошмаров, сосредотачиваюсь на главном.
И войдя в небольшую комнату с высокими стеллажами и маленьким окошком под потолком, устало смотрю на Ландрикова.
— Ну что, тварь? Думал, чистеньким удастся выйти? — давлю взглядом чудовище, погубившее с десяток людей.
— Да что ты мне сделаешь, Коля? Ты же слабак! — орет Ландриков. Лобастый, толстогубый мужик с рыбьими глазами. И тут я словно заново вижу его.
Мишка. Внук бабы Гени.
Из дальних закоулков памяти выплывают новые картинки. Будто фильм прокручивается. Худой мальчик с большой головой в старых моих штанишках. И девочка рядом на год младше. В застиранном платьице. Бледная. С тонкими косичками, перехваченными черными аптечными резинками. Выглядывают из-за двери. Улыбаются жалко.
А я, опустив голову, вхожу в нашу квартиру. И больше всего на свете боюсь встретиться взглядом с девочкой.
Выходит, я с ней сколько лет кувыркался и не признал? И Маня сама ничего не сказала. Так не бывает. Есть же общие воспоминания, какие-то глупые истории прошлого, которые человек сообщает сразу, пытаясь сблизиться. Но Маня молчала. Никогда даже словом не обмолвилась, что жила рядом со мной на лестничной площадке.
А потом старуха продала квартиру и увезла детей куда-то под Питер.
— Ну, рассказывай, Мишель, — усевшись верхом на стул, предлагаю насмешливо.
— Ты меня узнал? — дует пухлые губы он.
— Конечно. У меня память хорошая…
— Да не очень, Николка, — зовет меня детским именем.
Режет по нервам, как по живому.
— Я для тебя, гнида, Николай Иванович. И никак иначе. Заруби себе на носу, — сбиваю спесь. — Давай, рассказывай, за что сестру грохнул, — предлагаю официально и грубо.