Чтение онлайн

– Скажите… А где я?

Где… И сколько времени? Сколько времени она в метро и куда едет?

Бабушка кивает ей, гладит маленькой высохшей ладошкой по руке, блестят в уголках глаз слезинки.

Поезд тормозит – станция! Какая, какая?!

– Станция Павелецкая, – говорит ей тётя-объявлялка.

– Павелецкая! – вскрикивает Ира, инстинктивно хватаясь за старушку: до дома совсем недалеко!

И тут карман плаща завибрировал – телефон! Когда же она его успела переложить из сумочки – вот удача!

Ира засунула руку в карман и достала тихо тренькающий телефончик – но это был не её аппарат коммуникации современного человека, а чей-то маленький и чёрный, у неё же ещё утром была раскладушка радостно оранжевого цвета. И трезвонила так полонез Огинского, что хоть уши затыкай. Девушка, немного подумав, всё-таки нажала кнопу соединения.

– Ирочка…

– Да?

– Ирочка!!! – истерично завопила Любовь Онуфриевна. – Ты где, моя заюшка!!!

– Чего ты кричишь… – Ира отодвинула с мгновенно вспыхнувшим раздражением сотовый от уха.

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Таганская, – голос метрополитеновской объявлялки был сегодня какой-то затейливый и игривый, как у бабушки, рассказывающей внукам сказку «Про белого бычка». Двери с шипением захлопнулись.

– Она едет на Таганскую! – услышала Ирина голос матери. – Она в метро!

– Мама, в чём дело? Я из-за тебя свою станцию пропустила, мне придётся сейчас возвращаться.

– Возвращайся, доченька, возвращайся скорее: мы тут тебя все ждём.

– Кто это мы? – поезд, набирая скорость, уносился в тоннель, грохот колёс становился всё оглушительнее, – кто это там у тебя?

– Мы все ждём. Мы здесь… мы тебя очень…

Связь прервалась.

– Чей это телефон? – спросила девушка у соседки, но та лишь жалостливо улыбалась, кивала ей в ответ.

– Помолись, дочка, – тихо сказала она, покачиваясь вместе с несущимся в чёрные бездонные дали подмосковья вагоном. Сказал тихо, но Ира её расслышала, возможно – поняла по артикуляции губ. – Господь сподобит, Господь – милосердный. Ты только покайся в грехах своих и попроси, а Он – даст, обязательно даст, милая…

Ира встала, хотя перегон ещё не закончился, но сидеть ей уже не хотелось: слушать проповеди, рассуждать о боге и формулировать к непонятным и неосязаемым ею силам – верх бессмыслицы.

Она сделала четыре шага к дверям, ухватилась за поручень и опять посмотрела на своё отражение. И тут всё вспомнила. Как-то абсолютно спокойно и всё до секундочки, разом.

Она разглядывала своё суровое лицо со сдвинутыми бровями и тонко сжатыми губами, не знавшими поцелуев, со лбом, перерубленным двумя вертикальными складками мрачных морщин опыта и власти – и из окна на неё смотрела умудрённая жизненным опытом женщина лет этак пятидесяти. И этот опыт говорил ей, что прощать кого-то, и, упаси боже, просить самой за что-то прощения, она не намерена. Наоборот – она даст такого пистона, пропишет такую клизму этим сволочам, что им, падлам, жить станет тошно!..

И медленно вплывшее в сознание понимание того, что у неё украли диссертацию – её смысл и радость, успех и удовольствие всей жизни, не привёл её душу в состояние раздражённого унижения. Отнюдь. Тупая глухая ненависть разрастающейся волной цунами полетела своей гигантской всё сокрушающей массой на чистенький и аккуратненький пляж воров, где они отдыхают после дел неправедных под ласковым южным солнышком.

А они в это время беспечно пьют синий приторный кюрасао, текилу-маму, вискарь со льдом и всякие другие напитки, трахают визгливых дешовок, пляшут под шансон, судачат, как ловко они провели эту лошару и считают, что жизнь удалась…

– Я отомщу, – тихо сказала Ира отражению, и суровая женщина кивнула ей в ответ.

– Отомсти.

И цунами с тысячедецибельным грохотом падает на пляж…

Ирина вышла на станции, на лестнице перехода отметила, что очень болит правая голень – где-то ударилась, но это не важно.

Доехала до своей Автозаводской, дохромала до дома – мать звонила почти беспрерывно, уточняла её передвижения. Волновалась, как никогда.

Дома был Содом и Гоморра. Накурено жуть как, народу вагон и маленькая тележка, все столпились в прихожей, тискали, чуть ли не терзали в чувствах по очереди и одновременно Иру, не давая ей раздеться – мать и Ольга просто висели в слезах на ней, отец с Галиной чего-то говорили ободряющее, девушка толком не вслушивалась.

Она прошла в комнату, села на диван, все переместились за ней, кто-то дал в руки чашку с чаем, вот здесь почувствовала усталость. Но народу надо было всё знать и Ирине волей, неволей пришлось отвечать на вопросы, как-то фокусировать внимание на собеседниках.

Да, здесь были папа со второй женой и оба сводных брата-подростка – Стёпка и Шурик.

Давал советы сантехник-сосед, друг семьи и тайный воздыхатель Людмилы Онуфриевны. Молчал участковый в углу. Потом тихо испарился.

Взирали на этот бедлам, скрестив руки на груди, пара институтских подружек – серых чулков, не замужем. Им казалось, что они в каком-то вертепе на шабаше безумных страстей.

А также само собой – Ольга и несколько одноклассников, которые не разъехались после школы по стране и миру – в общем, Любовь Онуфриевна собрала всех, кого смогла достать.

Ирина переоделась в ванной комнате и только тут обнаружила косой разрыв колготок под правой коленкой, кожа была рассечена, но кровь уже запеклась, приклеив колготки к ноге.

«Да и хрен с тобой», – и пошла на кухню.

На кухне восседал Серёга – тот самый стажёр, который поздоровался с ней перед корпусом. На столе перед ним стояла чашка кофе и пепельница, набитая окурками. Мать тут же засуетилась, хотела убрать пепельницу, но ввалившийся на кухню народ не дал ей это сделать, и она так и стояла рядом с дочерью, держа в руках «благоухающий» объект. Серёга же курил почти беспрерывно, стряхивая пепел в свёрнутую трубочкой газету.

А он был в центре внимания и видимо, не в первый раз повторял историю битвы Ирины с девкой, оккупировавшей незаконно её владения.

– А, вот и наша гарпия! – с довольной улыбочкой приветствовал он Ирину. – А мы тут, понимаешь, плюшками балуемся!

– Вот Серёженька, какой молодец, вещи твои привёз! – затараторила Любовь Онуфриевна, – рассказал нам, как у тебя всё там… Как ты там…

– Прославилась! – с иронией вставил Георгий Иванович, и дочь его аж поёжилась.

– Ну, ты, мать, сильна! – продолжал рассказчик. – Ты, кстати, трубу-то мою верни.

– Какую?.. Ах, да…

– Вот. Мы ж тебя вчетвером, представляете, силища какая – вчетвером не могли удержать! Восторг! Я такого в жизни не видел! Ну, ты сильна, мать, в гневе!

– Твой телефон у меня в плаще – в правом кармане.

– Я принесу! – тут же метнулась в прихожую Ольга.

– А мои вещи… сумочка?

– Всё здесь! – воскликнула мать, – всё Серёженька принёс, всё твоё сберёг, мальчик наш золотой!

– Ой, да не надо! – но Сергею явно нравилась такая лесть, – любой бы на моём месте так же поступил.