Обретение
Шрифт:
Когда Эванс вышел, в кают-компании воцарилась не тягостная, а скорее задумчивая тишина. Путешествие, которое начиналось как величайшая научная авантюра их жизни, превращалось в упорядоченную процедуру возвращения. «Колыбель», плавно развернувшись, легла на новый курс. Она вела их уже не к тайнам бездны, а к знакомым берегам, банковским переводам и авиабилетам. Казалось, самый страшный этап их пути остался позади.
Две недели перехода до Австралии растянулись в странный, лишенный цели промежуток времени. «Колыбель» была исправна, запасов было в избытке, курс был задан. Работы для ученых не осталось — вся сложная аппаратура молчала, превратившись в груду дорогого, бесполезного металла. Единственным окном в огромный, бушующий снаружи мир стала кают-компания с ее огромным, вечно включенным телевизором.
Он стал новым солнцем, вокруг которого вращалась жизнь на корабле. После завтрака, обеда и ужина люди не расходились, застывая с кружками кофе перед мерцающим экраном. Воздух гудел от ровного, неумолимого голоса дикторов, словно корабль проходил сквозь невидимый информационный шторм.
Новости шли плотным, отполированным потоком, сменяя друг друга с гипнотической ритмичностью.
«CNN. Breaking News.» На экране — улыбающийся американский генерал с идеальной стрижкой. Он стоял на фоне огромного авианосца.
«…операция «Несокрушимая свобода» продолжается. Силы коалиции полностью контролируют ситуацию в акватории Южно-Китайского моря. Оказывается масштабная гуманитарная помощь мирному населению. Мы видим огромную благодарность местных жителей…»
Камера показывала толпу улыбающихся людей, получающих пайки с американской символикой. Картинка была яркой, чистой, словно постановочной.
«BBC World. Special Report.» Строгая ведущая в Лондоне.
«...Европейский союз выражает глубокую озабоченность развитием гуманитарной катастрофы и призывает все стороны конфликта к сдержанности. Обсуждается вопрос о введении режима временного протектората над некоторыми территориями для обеспечения правопорядка и распределения помощи…»
Текст бежал строкой внизу экрана: «Биржи возобновили работу. Акции оборонного сектора показывают рекордный рост».
«Euronews.» Репортаж с границы.
«…огромный поток беженцев продолжает прибывать на восточные рубежи России. Власти заявляют о беспрецедентном напряжении логистической и социальной инфраструктуры. Развернуты временные лагеря, но их capacities катастрофически не хватает…»
На экране мелькали кадры тысяч людей у заборов из колючей проволоки, но голос диктора оставался спокойным, почти бесстрастным.
«Россия 24.» Патетическая музыка. Репортаж из гигантского палаточного городка где-то в Сибири.
«…наш национальный долг — помочь братским народам в час страшной беды! Под личным контролем президента развернута операция «Русская душа». Каждый день прибывают поезда с гуманитарными грузами, медикаментами, продуктами. Мы справимся!»
В кадре — уставшие, но улыбающиеся волонтеры и военные, раздающие теплую одежду.
И наконец, австралийские каналы. Они были словно с другой планеты. Яркая, кричащая реклама пива и сланцев. Дебаты о новых экологических нормативах для фермеров. Сводка погоды: «Циклон «Илза» ослабевает, ожидается прекрасная солнечная неделя на всем восточном побережье!» Репортаж с теннисного турнира в Мельбурне. Совершенно обыденная, будничная жизнь, словно никакого «Судного луча» и не было.
Алексей сидел в углу, наблюдая за этим парадом. Он видел, как лица его товарищей постепенно застывали в одной и той же маске — маске отстраненного, почти сонного недоумения. Они смотрели на экран, но взгляды их были пусты. Мозг отказывался складывать эти картинки в единую, логичную мозаику. Война без разрушений. Гуманитарная катастрофа с рекламными паузами. Конец света с теннисными турнирами.
Он ловил обрывки фраз:
«…так, значит, у них там все хорошо? Играют в теннис?»
«…а что, в России теперь все наши работы забрали?»
«…«Несокрушимая свобода»… какое пафосное название для того, чтобы…» — голос обрывался.
Никто не произносил вслух главного: слова «ядерный удар». Его тщательно избегали, заменяя эвфемизмами: «акция возмездия», «стабилизация», «нейтрализация угрозы».
Информационный вакуум заполнялся не фактами, а тщательно сконструированным нарративом. И этот нарратив был страшнее любой тишины. Он не отрицал катастрофу — он упаковывал ее в стерильную, удобную для потребления упаковку, от которой тошнило.
Алексей чувствовал, как его собственный разум начинает неметь под этот мерный, бесстрастный гул. Единственным спасением был взгляд, который он иногда ловил через всю кают-компанию — взгляд Ами. В ее темных глазах он видел то же самое: понимание, что они наблюдают за грандиозным, циничным спектаклем. Спектаклем, в котором им самим скоро предстоит занять отведенное место статистов.
«Колыбель» плыла по спокойным, безмятежным водам. Но внутри нее, перед мерцающим экраном, медленно рассеивался последний призрачный туман надежды на то, что в мире осталось что-то знакомое и настоящее.
Смартфон лежал на столе в каюте Алексея, как немой укор прошлой жизни. Его экран периодически мертво вспыхивал — иконки сети и Wi-Fi подмигивали обманчивой надеждой, суля связь с миром, который, как он теперь знал, не просто изменился. Он стал другим, чужим и циничным, и эти зеленые закорючки были его самой жестокой насмешкой.
Десятки раз он тыкал в иконку вызова. Набирал номер родителей. Слышал долгие, прерывистые гудки, от которых сердце принималось колотиться, цепляясь за призрачный шанс. А потом — щелчок. И мертвая, всепоглощающая тишина. Связь обрывалась всегда. Днем, ночью, на рассвете. Как будто невидимый цифровой цензор на другом конце света с холодной, алгоритмической эффективностью отслеживал его попытки и безжалостно рвал провод.
«Все порты закрыты», — прозвучало когда-то из репродуктора. Очевидно, для победителей «закрыты» были и цифровые гавани. Они были отрезаны. Изолированы. Им позволили уйти в Австралию, как стравливают со двора ненужную собаку, но не позволили крикнуть о себе.
Отчаяние, острое и тошнотворное, начало разъедать его изнутри. Он видел, как другие члены команды тоже безуспешно тыкались в его телефон, с надеждой поднося его к уху и с одной и той же горькой гримасой опуская руку. Они смирились. Приняли это как очередной незыблемый закон нового мира.
Но у Алексея был ключ от закрытых дверей. Странный, не до конца изученный, пугающий, но ключ.
Он решился следующей ночью.
Когда «Колыбель» погрузилась в сон, оглушенная гулом дизелей и тоской, он закрылся в своей каюте, щелкнул выключателем и сел на край койки, сжав в ладонях холодный, гладкий корпус смартфона. Он не стал набирать номер. Вместо этого он закрыл глаза и попытался сделать нечто немыслимое.
Он начал не ждать соединения, а проводить его.