Обретение
Шрифт:
Сначала он представил самый слабый радиосигнал, тончайшую нить, исходящую из антенны телефона. Он мысленно вплел в нее все свое желание, всю свою волю и отпустил вверх, в черное, бездонное небо над кораблем. Он чувствовал ее своим сознанием, как паук чувствует колебания паутины.
Луч достиг спутника. Он почувствовал это как едва уловимый толчок в основании черепа, легкое электрическое щекотание. Его внутреннее зрение зафиксировало сложную, поврежденную, но живую электронную начинку. Он мысленно «обошел» блокировки, нашел едва теплящийся трансивер — крошечное сердце в металлическом гробу.
Затем — новый, стремительный рывок. Вниз. Со спутника на наземную станцию где-то в Токио. Он ощутил это как падение в светящуюся, оглушительную паутину глобальной сети. Мириады сигналов, кричащих голосов, потоков данных обрушились на него. Голова раскалывалась от боли, его тошнило от перегрузки. Он едва не сорвался, уцепившись за единственную цель — петлю обратной связи петербургской АТС.
Он мысленно продирался сквозь лабиринты маршрутизаторов, через разорванные океанские кабели, через перегруженные, едва дышащие узлы связи. Это было похоже на попытку пронести свечу сквозь ураган. Каждую секунду его ментальная нить могла порваться.
И вот он — родной городской код. Он «увидел» спальный район, знакомые до боли серые дома, подъезд… квартиру. Смартфон отца на тумбочке возле кровати.
«Только бы они взяли трубку…»
Он мысленно «набрал» номер. Внутри своей головы он услышал настоящие долгие гудки. Не эмуляцию телефона, а вибрацию настоящего тока в настоящей медной проволоке, тянущейся через тысячи километров.
Один. Два. Три…
Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Гудки продолжались! Его не сбросили!
Щелчок. И тишина. Но не мертвая, а живая, наполненная далекими, уютными фоновыми шумами — скрипом половицы, гулом из окна.
— Алло? — прозвучал голос. Грубый, хриплый, простуженный, родной до физической боли.
Алексей не смог издать ни звука. Комок перекрыл горло. Горячие, предательские слезы сами хлынули по его щекам.
— Алло? Кто это? — голос отца стал жестче, настороженнее, по-военному собранным.
— Пап… — выдавил наконец Алексей, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. — Это я… Лёх…
На том конце крикнули: «Коля! Кто?!». Он услышал испуганный, сдавленный всхлип матери. Потом шорох, словно отец прикрыл трубку ладонью, и приглушенное, резкое: «Тихо, Маша! Сядь! Это Лёшка! Живой!»
— Лёха? Сын? — голос отца вернулся в трубку, в нем появились нотки невероятного, сдержанного облегчения, тут же задавленного привычкой к контролю. — Жив? Целый? Где ты?! Говори быстро, связь… связь сейчас может пропасть.
Алексей пытался говорить связно, но слова путались, набегая друг на друга, как испуганные овцы.
— Я жив, пап, всё нормально… Я на корабле… Мы в порядке… Плывем в Австралию… Скоро придем… Мне там билет выдадут, до Токио… А из Токио я домой, выберусь как-нибудь…
Но отец резко, почти грубо, прервал его.
— Домой? — в его голосе не было ни капли радости. Лишь холодная, стальная практичность, выкованная годами службы. — Сын, ты там совсем с солнцем перегрелся? Слушай меня внимательно и запомни раз и навсегда. Забудь. Выбрось эту дурь из головы.
Алексей замер, словно его окатили ледяной водой.
— Какие домой? Какая работа? — отец говорил отрывисто, рубя фразы. — Тут полгорода — беженцы. Из Китая, с Дальнего Востока. Все, кто смог уйти после. Они спят на коробках высоток недостроя, в подвалах. Рвут друг у друга из рук любую работу. За руль такси сейчас готовы убить. У тебя и в мирное-то не очень получалось устроиться, а сейчас… — он сделал паузу, давая этим чудовищным словам достичь сознания сына. — Тебе тут делать нечего. Понял? Нечего.
Алексей молчал. Внутри него рушилось всё. Картина встречи, родного дома, медленного, трудного возвращения к жизни — рассыпалась в прах под тяжестью этого беспощадного приговора.
— Сиди там, где есть деньги, — продолжил отец, его голос звучал как приказ на поле боя. — В Австралии, в Японии… Неважно. Контрактные деньги ты получишь? Получишь. На полгода проживешь. Осядешь, осмотришься. Потом видно будет. А сюда не спеши. Мы тебя любим, но это ничего не меняет. Здесь другим ты никому не будешь нужен.
Последние слова повисли в эфире тяжелым, унизительным ярлыком. «Другим. Не нужен».
— Я… понял, — с трудом выдохнул Алексей, и его голос прозвучал сдавленно и по-детски беспомощно.
— Держись, сынок. Выкручивайся. Мать… Мать передает привет. Все, связь рвется.
Щелчок. И снова — тишина. Но на этот раз она была абсолютно иной. Глухой, беспросветной, окончательной. Он только что разговаривал с домом, и дом ему сказал: «Не возвращайся. Ты тут лишний».
Алексей медленно опустил телефон на одеяло. Он сидел в полной темноте своей каюты, слушая знакомый скрип корпуса и ровный гул машин, и чувствовал, как последняя связь с его прошлой жизнью рвется не в эфире, а у него в душе. По щекам текли горячие, беззвучные слезы.
Он был абсолютно свободен. И абсолютно, бесконечно один.
Шок от новостей и холодный приказ капитана легли на «Колыбель» тяжелым, неподвижным саваном. Корабль плыл, дизели рокотали ровно, вахты неслись исправно, но жизнь из него будто ушла. Прежнего легкого бахвальства, шуток на камбузе, споров о науке — ничего не осталось. Люди выполняли свои функции молча, с каменными лицами, избегая лишних взглядов.
Именно в этой гнетущей тишине Алексей начал замечать это.
Сначала он думал, что ему показалось. Старший механик Гвидо, вечно ворчавший у открытого иллюминатора в машинном отделении, замер на полчаса, уставившись в зеленоващую глубину за бортом. Не курил, не пил кофе — просто смотрел.
Потом норвежец-рулевой, сменившись с вахты, не пошел в каюту. Он прислонился к лееру на корме и стоял недвижимо, его обычно живое, обветренное лицо было пустым и отрешенным.