Чтение онлайн

Через час у каждого в руках был новенький, блестящий смартфон. Они толпились у стойки оператора, активируя местные сим-карты. Потом они стали обмениваться своими номерами и почтами. Листали экраны, поднося друг к другу.

— Майк, лови мой e-mail! Обязательно напиши, как доберешься до Штатов!

— Ами-сан, вот мой номер... если что... хотя бы просто сообщи, что всё окей.

— Алексей, держи. Ты же в Токио? Я тоже туда, только позже. Свяжемся!

Цифры и буквы мелькали в воздухе. Они обменивались не контактами — они бросали друг в друга спасательные круги, зная, что тонут. Каждый жест, каждая улыбка были натянутыми, прощальными. Они старательно делали вид, что верят в эту будущую связь, что этот расцвет — ненадолго.

Вечером на палубе устроили «прощальный ужин». Достали последние запасы — тушенку, галеты, шоколад. Включили музыку с чьего-то нового телефона. Веселая, танцевальная музыка звучала горькой насмешкой над ржавыми бортами, их общим горем и памятью о тех, кого увезли в белом фургоне.

Капитан поднял пластиковый стакан с теплым соком.

— За экипаж. За «Колыбель». За вас. И за тех, кто не дошел. — Он сказал это глухо, без пафоса. И выпил одним глотком.

Выпили все. Молча. Тосты «за встречу» и «за будущие проекты» прозвучали фальшиво и тут же утонули в ночной тишине порта. Смех был редким и обрывался на полуслове. Они сидели тесным кругом, но каждый был уже мысленно там — в самолете, в чужом городе, в неизвестности.

Они были похожи на выпускников, которые отыграли свой последний бал и теперь ждут, когда разойдутся по разным углам большой, жестокой жизни, чтобы больше никогда не встретиться.

«Колыбель» тихо поскрипывала у причала, как старый, верный пес, которого бросили на обочине. Она была последним свидетелем их общего пути. И самым молчаливым.

Утром они сошли по трапу на бетонный причал по одному, без лишних слов. Обнялись на прощание быстро, скупо, по-мужски. Крепкое рукопожатие, хлопок по плечу, короткое «береги себя». Никаких слез. Слезы были бы слишком честными для этого прощания.

Ами взяла Алексея под руку, словно боясь, что он потеряется в этой яркой, безразличной толпе.

— Пошли, — тихо сказала она. — Наш рейс только послезавтра. Найдем отель.

Он кивнул, в последний раз обернулся. «Колыбель» стояла у пирса, серая и одинокая. Кто-то из матросов уже мыл палубу из шланга, смывая следы их присутствия. Стирая их.

В его кармане лежал новенький телефон, полный номеров людей, которые разлетятся по миру и больше никогда не позвонят. И единственный билет — в никуда.

Они сделали шаг от пирса, и дверь их прошлого захлопнулась с тихим, окончательным щелчком.

— Ты после Токио куда? Домой? — уточнила она, но в ее голосе не было вопроса. Было понимание.

Алексей лишь горько усмехнулся и покачал головой, глядя куда-то мимо нее, на безмятежные волны в гавани.

— Нет. Не домой. Мне… некуда ехать, — он выдохнул, и в этих словах не было жалости к себе, лишь констатация страшного факта.

Ами кивнула, как будто ожидала именно этого ответа. Она посмотрела на его билет, потом на его опустошенное лицо.

— Тогда приглашаю тебя остановиться у меня, — сказала она просто, без пафоса, как предлагают передать соль за столом.

Он смотрел на нее, не понимая. Это не было предложение. Это был спасательный круг, брошенный тонущему в ледяной воде. В ее глазах он не видел ни жалости, ни расчета. Лишь твердую, молчаливую солидарность изгоя, который узнает своего.

— Я не могу… я не хочу быть обузой, — попытался отказаться Алексей из последних сил своего угасающего достоинства.

— Ты не обуза, — она покачала головой, и в ее улыбке мелькнула тень былой, еще студенческой решимости. — Ты — коллега. Свидетель. И единственный человек в этом сумасшедшем мире, который… понимает.

Она не стала говорить «который такой же, как я». Но он услышал это громче любых слов. Их общая тайна, их измененная природа, их одиночество — все это стало прочнее любого контракта, любой дружбы, любой любви. Они были двумя берегами одной реки, и мостом между ними было лишь взаимное понимание глубины своего падения.

Алексей посмотрел на билет до Токио. Он видел в ее предложении не спасение, а продолжение пути. Того самого странного, страшного пути, который они начали вместе в океане.

— Хорошо, — тихо сказал он. И это было самым простым и самым сложным решением в его жизни. — Летим.

Они молча пошли по набережной — двое людей с рюкзаками, за спиной у которых остался целый мертвый мир. Они не держались за руки. Меж ними не было романтики. Была лишь тихая, невероятная уверенность в том, что их дороги отныне — одна. Куда бы она ни вела.

Их союз был заключен не на палубе «Колыбели». Он был заключен здесь, на ярком, безразличном австралийском солнце, в тихом согласии двух людей, которым больше некуда было идти, кроме как друг к другу.

Самолет японских авиалиний набрал высоту, и Сидней превратился в яркую, бездушную игрушку, аккуратно расставленную по краю гигантского синего листа. Алексей прильнул к холодному пластику иллюминатора, но видел не пляжи и не небоскребы. Он видел воду.

Она была разной. У берега — бирюзовой, беззаботной, усыпанной белыми крапинками яхт и серферов. Потом — темно-синей, серьезной, пронизанной золотыми прожилками течений. А дальше... дальше начиналась Бездна. Тот самый ультрамарин, густой, почти черный, вязкий, как время. Там, в глубине, осталась «Колыбель». Не просто корабль из металла и краски. Ковчег. Их общая тайна. Их общий крест.

Он положил лоб на прохладное стекло, пытаясь разглядеть в бескрайней водной пустыне хоть что-то знакомое. Тень кита? Отблеск подводного города? Призрак самого себя, все еще стоящего на палубе и смотрящего на звезды? Но там была лишь пустота. Безмолвная, равнодушная, всепоглощающая.

Его мысли путались, как пойманные в сеть рыбы. Незнакомые лица, незнакомый язык, незнакомый быт. Он не ехал в гости. Он плыл по течению, как щепка, выброшенная после шторма на чужой, незнакомый берег. У него в кармане лежала карта с круглой суммой отчужденных, виртуальных денег и авиабилет в один конец. В руках — тощий рюкзак с парой футболок, парой пар носков и всем его мирским скарбом, который теперь ничего не стоил. И в голове — чувство, что он забыл что-то самое важное там, внизу, в синей пустоте.

Он был больше не Алексей Петров, океанолог. Он был пустым сосудом, наполненным лишь тишиной после взрыва, цифровыми голосами мертвого эфира и знанием, которое было тяжелее любого груза.

Рядом тихо вздохнула во сне Ами, устроившись поудобнее в кресле. Ее присутствие было единственным якорем в этом полете в никуда. Они были двумя каплями ртути, нашедшими друг друга на стекле и слившимися в одну, просто чтобы не растечься в одиночестве.

Самолет мягко покачивало на воздушных ямах, и гул двигателей накрывал салон однообразным, почти океанским гулом. Алексей закрыл глаза, и ему почудился знакомый, убаюкивающий скрип палубы «Колыбели». Он уносился прочь от солнца, от самолета, от самого себя — назад. В глубину.