Обретение
Шрифт:
Алексей списал это на общую подавленность, на шок. Пока не увидел то же самое у кока Антонио. Толстяк-весельчак, чьи шутки раньше держали на плаву дух команды, молча смотрел за борт, перемазанный в муке и рыбьей чешуе, и его пальцы нервно перебирали край фартука.
Они не смотрели вдаль, на горизонт, как это обычно делают в море. Они смотрели вглубь. Их взгляды были прикованы к воде у самого борта, будто они пытались разглядеть что-то в темной, непрозрачной на первый взгляд толще.
И это происходило не только днем. Как-то раз, выйдя ночью подышать, Алексей застал на палубе сразу трех человек: радиста Карлссона и двух матросов. Они стояли в разных ее концах, не замечая друг друга, и все трое, как завороженные, вглядывались в черную, фосфоресцирующую ночную воду. Их силуэты были напряжены, позы — неестественно застывшими.
Ледяная догадка кольнула Алексея. Он резко развернулся и почти побежал к каюте Ами.
Она сидела на койке, тоже глядя в стену, но невидящим взглядом. Он распахнул дверь без стука.
— Они все, — выдохнул он, не здороваясь. — Все на корабле. Они тоже… это видят.
Ами медленно подняла на него глаза. В них не было удивления, только усталое понимание.
— Я знаю, — тихо сказала она. — Я чувствую это. Как будто… корабль стал прозрачным. Я чувствую, где кто стоит и куда смотрит. Все они… они тянутся к воде. Как будто она их зовет.
— Луч, — сдавленно произнес Алексей, опускаясь на стул рядом с ней. — Он не прошел бесследно. Он изменил не только нас. Он изменил всех.
Они молча смотрели друг на друга, и в этом молчании висела новая, еще более чудовищная правда. Их тайна перестала быть их тайной. Она стала общей болезнью, тихой эпидемией на борту корабля-лепрозория.
— Они боятся, — продолжила Ами. — Они не понимают, что с ними происходит. Они чувствуют эту… тягу, этот зов, и пытаются его подавить. Поэтому они стали такими… отчужденными. Замкнулись в себе. Им страшно.
Алексей кивнул. Теперь все встало на свои места. Это была не просто депрессия после шока. Это был коллективный, неосознанный ужас перед изменением в себе самом. Люди чувствовали, что с ними творится что-то неладное, и инстинктивно прятались, замыкались в своих раковинах, пытаясь защитить свою привычную идентичность от этого непонятного вторжения.
— Что нам делать? — спросила Ами, и в ее голосе впервые зазвучала неуверенность.
— Ничего, — твердо сказал Алексей. Он внезапно почувствовал не страх, а странную ответственность. Они с Ами были первыми. Они уже прошли через этот шок и приняли это. Теперь они были хранителями тайны, о которой даже не подозревали ее носители. — Мы не можем им сказать. Они не готовы это услышать. Один неверный шаг — и на борту начнется паника. Мы должны молчать. За всеми наблюдать. Но молчать.
Они заключили новый, молчаливый договор. Теперь они были не просто союзниками. Они были смотрителями в доме скрытых сумасшедших, сами будучи такими же, но знающими о своем безумии.
С того дня Алексей стал видеть корабль и его команду совсем другими глазами. Он видел, как матрос, моющий палубу, замирает на несколько секунд, завороженно глядя на струю воды, сбегающую за борт. Как механик, слушая гул мотора, одновременно прислушивается к чему-то другому, к ритму, идущему сквозь стальную обшивку извне.
«Колыбель» плыла вперед, но ее команда уже медленно, неотвратимо и молча уходила в себя — в тот безмолвный, зовущий мир, что раскинулся у них под ногами. И двое людей на борту знали об этой тихой эпидемии, которая была страшнее любой чумы, потому что она не убивала тела. Она меняла души.
Сидней встретил их ослепительным, наглым солнцем и пронзительными криками чаек. Воздух был густым и сладким, пахнущим цветущими деревьями, жареным мясом с придорожных лотков и дорогим парфюмом с яхт, покачивающихся на бирюзовой воде залива. Это была картинка с рекламного проспекта «Идеальные каникулы». Она была такой яркой, такой нормальной, что резала глаза, как вспышка после долгой темноты.
«Колыбель» выглядела на их фоне серым, неуместным призраком. Ее поставили в самом конце порта, подальше от глаз туристов и блестящих белизной лайнеров, словно стесняясь этого свидетельства другого, непарадного мира.
Первыми приехали за ними. Не за живыми. За мертвыми. Белая, безмолвная машина скорой помощи, больше похожая на катафалк, подъехала к трапу. Двое санитаров в униформе без опознавательных знаков поднялись на борт и так же молча, с профессиональной отстраненностью, вынесли на носилках тела их погибших товарищей. Никаких вопросов, никаких документов на месте. Просто погрузили и уехали. Это было так же буднично, как вывоз мусора. Последнее, что они видели, — это закрывающиеся двери автомобиля, увозящего в неизвестность тех, кто не пережил «небесную аномалию».
И только после этого, словно дождавшись, когда уберут сцену, появился он. Представитель судоходной компании — молодой человек в идеально отглаженных белых брюках и голубой рубашке-поло с логотипом. Он пах дорогим одеколоном и беспечностью.
— Добро пожаловать в Сидней, коллеги! — его голос был слишком громким и жизнерадостным для этого места. — Надеюсь, плавание прошло без дальнейших эксцессов. Приношу глубочайшие соболезнования. Все формальности по нашим погибшим сотрудникам улажены. Положенные выплаты уже перечислены их семьям.
Он сказал это с той же легкостью, с какой сообщил бы о доставке провизии. Алексей почувствовал, как у него похолодели руки. «Положенные выплаты». «Семьям». Эти слова звучали как отписка, последняя галочка в отчете перед закрытием дела.
Молодой человек раздал каждому из живых по тонкому пластиковому конверту. Внутри лежала новая, хрустящая банковская карта на предъявителя и распечатанный авиабилет.
— Зарплата за полный срок контракта, включая бонусы за форс-мажор, уже на картах, — продолжил клерк, сверкая безупречной улыбкой. — Рекомендуем сразу же проверить баланс в любом банкомате. Ну и… пользуйтесь моментом! Отличный город! — Он сделал широкий жест, будто продавал им Сидней, и так же быстро исчез, оставив после себя лишь шлейф парфюма и ощущение полной, абсолютной профанации всего, что они пережили. Смерти их друзей стали всего лишь пунктом в списке «формальностей».
Деньги были там. Все до цента. Компания действительно выполнила свой контракт. Они были свободны. Совершенно свободны и абсолютно никому не нужны.
И тогда начался странный, почти судорожный ритуал. Ритуал цепляния за прошлое.
— Ребята, а давайте! — крикнул кто-то, и голос его прозвучал неестественно бодро. — У всех же телефоны сгорели! Давайте купим новые! Созвонимся!
Идея подхватилась с болезненной, истеричной готовностью. Это было простое, понятное, земное действие. Покупка телефона. Как в старой жизни. Группой они двинулись в ближайший торговый центр — храм стекла, хрома и кондиционированного воздуха.