Обретение
Шрифт:
Мы сошли на берег того дня, думая, что начинаем новую жизнь, — зазвучал в его сознании голос, старый как сама вода, голос Арханта. — Мы волочили за собой чемоданы с никому не нужными вещами и верили, что главное — оказаться на твердой земле. Мы не знали, что оставляем в воде навсегда не корабль, а самих себя. Таких, какими мы были до того, как океан стал нам и домом, и тюрьмой, и единственной правдой.
Мы шли по солнечным, беззаботным улицам Сиднея, смеясь над своими неуклюжими «морскими» ногами, а наши тени уже тянулись назад, к причалу. И были они не черными, а синими, длинными, изломанными и бесконечно одинокими, как трещины на гладкой, отполированной до блеска поверхности забытого богами мира.
Я смотрел на нее и еще не знал, что переживет наш «временный» союз. Что мы не найдем дома ни в Токио, ни где-либо еще. Что единственный наш дом был там, за кормой, и мы только что навсегда его покинули.
Мы думали, что летим в будущее. А мы просто отдалялись от себя настоящих.
Алексей открыл глаза. В иллюминаторе по-прежнему было только слепящее солнце и бесконечная, безразличная синева. Он больше не искал в ней знакомых очертаний. Он просто смотрел, чувствуя, как где-то очень глубоко внутри, на самом дне его души, тихо щелкает последний, самый главный замок. Тот, что навсегда отделяет то, что было, от того, что будет.
Самолет летел вперед. В будущее. В никуда. А он сидел, вжавшись в простецкое тканевое кресло, и тихо прощался с собой. С тем мальчишкой, который когда-то, в другой жизни, так мечтал увидеть океан.
– -------------
это еще не все, работа в процессе. Читатель, пожалуйста, оставь свой комментарий
Глава 8. Глубинное эхо
Токио обрушился на Алексея ослепительной какофонией. После тишины океана и гнетущего спокойствия Сиднея японская столица била по всем органам чувств сразу. Неоновая река улиц вонзилась ему прямо в мозг, раскалившись до белизны. Он моргнул, и боль отступила, превратившись в назойливую рябь на периферии зрения. Это был не просто свет — это был сигнал. Широкополосный, цифровой, невыносимо громкий.
Он шел за Ами по бесконечным подземным переходам, и его сознание, еще не оправившееся от океанской тишины, цеплялось за все подряд, как клешня краба за обломок раковины.
«...правительство уверяет, что временные ограничения на въезд и усиление проверок грузов необходимы для стабилизации...» — прошипел из динамика на потолке вежливый, безжизненный голос диктора.
Мерцающая реклама нового смартфона поймала его взгляд, и на долю секунды он увидел не девушку с идеальной улыбкой, а raw-пакет данных — битрейт, частоту, протокол передачи. Голова снова резко сжалась.
«Пользователь 'SeaWolf': Слышал, 'Саратога' уже в Йокосуке. Не для гуманитарной помощи, ребята. Это карантин. Нас ставят на карантин под предлогом защиты».
«Пользователь 'Kitsune': Удали это. Они все читают».
«Сообщение удалено модератором».
Он зажмурился, пытаясь отстроиться от шума, но это было похоже на попытку не слышать собственное сердцебиение. Радары в порту, Wi-Fi-сети, спутниковая навигация автобусов — весь город был гигантской, пульсирующей микросхемой, а он — сломанным приемником, настроенным на все частоты сразу.
На вокзале, пока Ами покупала билеты на синкансэн, его взгляд упал на стойку с газетами. Заголовки кричали о восстановлении и порядке, но его сознание, как металлоискатель, выхватывало обрывки других новостей, спрятанных в нижних колонках или замятых цензурой.
«The Japan Times: Коалиция выделяет дополнительные средства на кибербезопасность и 'защиту критической инфраструктуры' в регионе».
«Асахи Симбун (мелкий шрифт): В префектуре Окинава прошли локальные акции протеста против расширения присутствия иностранных военных сил. Задержано несколько активистов».
Он потянулся за бутылкой воды, и в тот момент, когда его пальцы коснулись холодного пластика, в виске резко дернулось. Чистый, ясный, как колокольчик, сигнал. Военный спутник где-то высоко над Тихим океаном на мгновение «клюнул» на его сознание, и в голову выплеснулась порция данных: координаты, скорость, идентификационный код.
«...маршрут патрулирования изменен в связи с повышенной активностью неподтвержденных судов в зоне исключительной экономической зоны...»
— Алексей? — коснулась его руки Ами. — Ты как?
Он вздрогнул, отдернув ладонь от бутылки, как от огня. Сигнал оборвался, оставив после себя лишь глухой, ноющий гул и холодный пот на спине.
— Ничего. Просто... громко здесь, — пробормотал он, глядя на ее спокойное, отстраненное лицо. Она, казалось, вообще не замечала этого цифрового шторма.
Синкансэн помчался на юг, точно серебряная стрела. Сначала за окном мелькали все те же бетонные каньоны, но постепенно они стали редеть, уступая место низким серым крышам пригородов, промзонам, а затем — первым зеленым пятнам рисовых полей. Алексей с облегчением ощутил, как вседавящий цифровой гул Токио начал отступать, стихать, превращаясь в отдаленный, но все еще зловещий шепот.
«Служба оповещения: Уважаемые пассажиры. В связи с проводимыми учениями сил Коалиции возможно временное ограничение мобильной связи в префектурах Сидзуока и Миэ...»
Поезд ненадолго замедлил ход, проезжая мимо огромной военной базы, опоясанной колючей проволокой. На летном поле стояли серые транспортные самолеты с опознавательными знаками не JSDF, а звездно-полосатыми. Алексей почувствовал знакомое давление в висках — мощный, незашифрованный поток данных с радаров управления полетами.
*«...подтверждаем запрос на посадку для 'Гость-17', полоса zero-niner...»*
Ами, сидевшая у окна, не отрываясь смотрела на проплывающие пейзажи, но ее взгляд был устремлен не на базу, а дальше — на синевшую на горизонте зубчатую полоску моря. Казалось, лишь его вид давал ей облегчение. Для Алексея же этот переезд стал странным путешествием по шкале сигналов: от оглушающего треска столицы до точечных, но куда более опасных импульсов, исходящих от новой, чужой власти, раскинувшей свой зонтик над островами.
Он последовал за ней по опустевшему перрону станции в Осаке, чувствуя себя антенной, воткнутой в тело чужой, прекрасной и больной страны. Он ловил обрывки, шепоты, шифровки. Он был живым приемником, настроенным на частоту надвигающейся бури, и каждый новый сигнал был гвоздем в крышку гроба старого мира.
Осака встретила их не неоновым шквалом, а приглушенным, почти меланхоличным гулом. Воздух здесь был другим — гуще, солонее, пропахшим водорослями, ржавчиной и тихой печалью. Синкансэн умчался обратно к блестящему Токио, оставив их на платформе пригородной станции, затерянной где-то в лабиринте осакских заливов.