Обуглившиеся мотыльки
Шрифт:
Беннет открыла дверь, запрыгнув в машину Локвуда, не сказав при этом ни слова и даже не смутившись. Отправляться на занятия не хотелось — куда с таким-то лицом? А похамить снова Тайлеру, вдохновившись его словами — перспектива в принципе неплохая.
— Нам надо ограничить контакты, Бонни, если мы оба хотим сдержать наше общ… — он прищурился. — Когда?
Беннет повернулась к парню. На левой части лица красовался мощный кровоподтек сине-лилового цвета, губа разбита, а во взгляде — то же разочарование, только теперь к нему приплюсовалось и безразличие. Абсолютное безразличие к абсолютно всему.
— Снова те уебки, что и в прошлый раз, да?
— Это ты сглазил, — просто ответила девушка, пожимая плечами. Казалось, что произошедшее ее никак не волновало. — Не важно…
— Важно, Бонни, — он развернулся к Беннет, внимательно оглядывая ее: такая же привлекательная, как и вчера. Не вызывающая, но откровенная и дерзкая. И Тайлеру это понравилось в этой неудачнице: она бросала вызов всему и всем, проигрывала, сдавалась и снова кидалась в бой. Такие отчаянные и красивые девушки никогда не оставляют равнодушными. — Ведь ты можешь обратиться в полицию…
— Не сыпь мне соль на рану, Локвуд, — перебила собеседница, открывая бардачок, ища там пачку сигарет. Она не курила уже больше двенадцати часов — ее дробило. — Однажды я обратилась, а в итоге получила разбитое сердце вместо защиты. Сама справлюсь как-нибудь…
Она оглядела Локвуда, впервые смотря на него как на мужчину. Он был хорошо слажен, статен и привлекателен. С такими чувствуешь себя как за каменной стеной, таких не стыдно показать родителям, с такими не страшно пройтись по аллеям парка. И такие слишком хорошо знают женское тело. Бонни вспомнила, как переспала с ним в клубе. Она плохо помнила, что чувствовала, потому что ее мутило от наркотиков, выпивки и бешеного ритма. Но помнила нежность. Не грубость, не желание получить свое, а нежность.
Девушка отвела взгляд. Чувствовать влечение к парню своей единственной подруги — какое-то извращение. Уж лучше тогда еще раз прочувствовать всю жестокость людей Клауса — в этом хоть какая-то логика есть.
— Слушай, давай я попрошу Добермана, он отделает твоих врагов под первое число!
— Это тот, кто ворвался в твой дом в последний раз? — быстро спросила она, закрывая бардачок и расстраиваясь из-за тщетности своих поисков.
— Ну, да… Он немного вспыльчив, но…
— Нет, не стоит его просить, — перебила девушка, обращая на Локвуда взгляд. Тайлер знал эти эмоции: мольба, злоба, страх и ненависть. Бонни и не умеет, наверное, испытывать что-то еще. Слишком уж она эмоциональна, слишком сломана и слишком уничтожена, чтобы прикидываться счастливой и веселой. — Я сказала, что завязала, а они оставили меня в покое. Ты… Ты можешь отвезти меня домой? Пожалуйста. Холодно сегодня слишком.
Локвуд кивнул, даже не задавая никаких вопросов.
Бонни Беннет, эта железная девочка, привыкшая всегда идти со стиснутыми зубами и сжатыми кулаками, сейчас была хрупка и расстроена. Она была бы не против встречаться с таким парнем как Тайлер Локвуд. С ним можно быть слабой, можно плакать под стихи Уайльда, можно быть беззащитной. С ним можно быть собой: грубить, хамить, кричать, не позволяя прикасаться к себе, не позволяя лезть в свою душу. Тайлер и не станет что-то делать, если его об этом не просят.
А еще рядом с ним тепло. Елена просто не понимает, кого она себе нашла. Она где-то в другой Вселенной мыслями. Она где-то в другом измерении, где мир выглядит совершенно по-другому.
Жаль. Очень жаль, что все сложилось так паршиво. Отец предал, мать забыла, подруга отстранилась, а единственный парень, знающий слабость твоей души, влюблен в другую женщину, которая вряд ли ценит его силу, его красоту и его нежность.
«Когда ты успела стать такой сентиментальной?», — усмехается внутренний голос. А Бонни не знает ответ на этот вопрос. Она знает только одно: сейчас Тайлер Локвуд — единственный человек, который знает ее так близко, единственный человек, который помогает советом, теплым словом и простой этой улыбкой.
Курить хочется. Но сильнее всего хочется быть любимой. Жаль, что Бонни никогда в жизни не узнает каково это — быть эпицентром чьей-то Вселенной.
Разочарование и сожаление.
Ничего лишнего.
2.
Она задержалась в колледже из-за приготовлений к Хэллоуину. Елена не собиралась заниматься подобными вещами. Вечеринки и клубы — не для нее. Но ей домой-то не очень хотелось. К тому же, от семинаров она была освобождена, а, следовательно, делать было нечего.
В шесть вечера уже смеркалось, хотя в других городах Америки к Хэллоуину еще светло и тепло. Однако в этом месте в конце октября было уже холодно, промозгло и темно. Елена шла домой через парк, собственно, как и всегда. Она не стала просить Тайлера довезти ее до дома — надо было подумать над его утренними словами, надо было подумать о своей вчерашней выходке, о том, что делать дальше. Конечно, Деймон вряд ли будет готов идти к примирению. Более того, зная его характер, Елена не сомневалась, что Сальваторе пошлет ее куда подальше при их следующей встрече. Но… Вся эта игра, весь этот счет — все напоминает какой-то сценарий для безумного и иррационального фильма.
На прощание Доберман бросил не очень лестные слова. Его взгляд и его эмоции говорили только об одном: уж лучше он пойдет на виселицу, чем пойдет на компромисс с Мальвиной. Гилберт мучали угрызения совести, но идей как наладить ситуацию не было. Конечно, внутренний голос, гордость кричали об одном: Сальваторе сам напросился на это. Он же первый решил начать вести этот треклятый счет. Но в то же время, другой голос, более тихий, шептал о том, что доля вины Елены тоже есть. Не стоило тогда кидать эти слова в парке про перегрызенные глотки. Может, Сальваторе бы и смирился с выбором своего друга, может быть, даже принял его. Не одобрил. Но принял.
А теперь вот все зашло дальше некуда. Жуткая и жгучая необратимость опаляла вены, душу и сердце. В мыслях отчаянно прогонялись возможные планы примирения, но они исчезали так же быстро, как и появлялись. Вряд ли можно что-то исправить.
Елена подходила к выходу парка, погруженная в свои мысли. Деймон Сальваторе не покидал ее сознания, а слова Тайлера Локвуда о любви отходили на второй план, постепенно теряя свою значимость. Ну, любит, и что? Отец вон тоже говорил, что любит, а в итоге бросил свою дочь с прикованной к постели матерью.
Любит. Слова ничего не значат в мире. Хотя вот слова Деймона о заклятых врагах, золоте, черноте, позолоте и ненависти весят намного больше. В их неотвратимости Елена не сомневается. Как не сомневается и в том, что Деймон вскоре нанесет удар, чтобы отыграться за этот спектакль.
Елена отчаялась еще больше: теперь она будет как на пороховой бочке. В ожидании нового сокрушительного взрыва. Может, еще более жестокого, чем предыдущий.
Девушка решила выкинуть из мыслей Деймона на какой-то момент. Ей стоит добраться до остановки и поехать домой. А уж потом думать, как все объяснить Тайлеру, стоит ли ему вообще рассказывать. Гилберт перестала смотреть себе под ноги, переведя взгляд на выход из парка.
И идти тоже перестала.
В голове пронеслась куча мыслей: сначала не очень приятные воспоминания, потом — вчерашняя надпись, потом — подстава Сальваторе, а теперь вот осознание неизбежности — гости из прошлого все той же сворой стояли у выхода, впирая в свою жертву свирепые и злые взгляды. У одного из них под глазам красовался очень некрасивый шрам. Жаль, что Деймон не выбил ему этот глаз!
Деймон! Вот судьба и отомстила за вчерашнюю выходку. Теперь-то он вряд ли появится.
Елена сглотнула, медленно оглядывая всех, с ужасом осознавая, что в парке никого нет. Со дня на день праздники — все готовятся.