Чтение онлайн

Из косвенных сведений видно, что П.В. Чарковский пользовался среди подчиненных большим авторитетом, а также стремился быть строгим и требовательным начальником [580] . Отдельные примеры, приводимые Мисль-Рустемом, свидетельствуют, что полковник также стремился поддерживать личный авторитет, офицерское достоинство и престиж пославшей его державы, как он их понимал, и при персидском дворе. Так, «русский полковник Ч., – писал свидетель, – был тоже однажды приглашён на священный салам в ночь Навруза, но ему поставили условием, чтобы он при входе в зал, где был назначен салам, снял сапоги. Полковник ответил, что он отказывается от чести лицезреть шаха на саламе, так как его ноги в носках, без сапог, не совместимы с русским парадным мундиром. Наиб ос-Солтане очень хотелось, чтобы полковник присутствовал, так как шах был всегда недоволен, если отсутствовали русские и всегда спрашивал; поэтому Наиб ос-Солтане упросил полковника всё-таки быть, но одеть не сапоги, а кавказские чевяки: они, дескать, без подошв, значит не сапоги, но за чулки сойдут, что Ч. и исполнил, – оказалось, что и овцы целы, и волки сыты, то есть, вышло и по-персидски, и по-русски» [581] . В другом случае персидский министр юстиции «предлагал русскому полковнику наказать по пяткам палками одного “сергенка” (сарханга – О. Г.) (персидского полковника) [582] , заведующего конюшнями, за то, что тот не позволил полковнику взять для батареи лучших лошадей, хотя последний имел на это разрешение шаха [583] . Только благодаря заступничеству русского полковника бедный сергенк не отведал обычных палок» [584] . Следует также заметить, что в глазах шаха и опосредованно – военного министра Заведующий имел большой вес [585] . «Я был свидетелем, – писал Мисль-Рустем, – как на одном учении русский полковник Ч. пожаловался военному министру на одного пехотного “явера” – майора, за то, что он занял плац, где должна была производить учения кавалерия, и не ушёл по его требованию; и вот Наиб ос-Солтане, подъехал к этому “яверу”, командовавшему батальоном, вызвал его вперёд и приказал одному феррашу (слуге, исполнявшему полицейские функции – О. Г.) взять его себе на спину, а другим феррашам отпустить изрядное число палок (распространенное в Персии наказание палками по пяткам – О. Г.), после чего прогнал его из батальона; но через полчаса по просьбе русского же полковника, приказал ему вновь командовать батальоном» [586] . Здесь проявился и дипломатический такт П. В. Чарковского, не пожелавшего обострять ситуацию и наживать себе врага.

Не вызывает сомнения и компетентность полковника: он много сделал для обустройства ПКБ, разработал «Руководство по обучению казачьей конной артиллерии», переведенное на фарси и изданное в Тегеране в 1885 г. [587] Иностранные наблюдатели отмечали, что «влияние командированных русских офицеров продолжает оставаться заметным» [588] . Со стороны бригада действительно производила впечатление. Английский врач Уильс писал: «3 года тому назад (русский перевод был издан в 1887 г. – О.Г.) шах имел 3 “казачьих” полка, получавших правильное жалование, при которых состояли инструкторами европейцы. Мне не приходилось видеть более красивого состава солдат и лошадей» [589] . Интересно и мнение указанного автора относительно места ПКБ во внешней политике России и англо-российском соперничестве. Сетуя на слабость Англии в Персии, Уильс отмечал силу русского влияния, значительно его преувеличивая. «Англия в глазах персиян, – замечал он, – есть пустой звук, а Россия – сила, перед которой нужно преклоняться и трепетать» [590] . Особо акцентируя внимание на возможностях персидской армии, англичанин считал, что в случае англо-русского столкновения в Азии «она может нам дать солдат… нуждающихся лишь в умелом руководстве, чтобы превратиться в грозную армию». «Разве русские офицеры, – вопрошал он, – не сформировали и не обучили 3-х “казачьих” полков под самым носом нашего представителя в Тегеране? Прежде бывало мы посылали в персидскую армию своих инструкторов; так же поступали и австрийцы. А теперь русские инструкторы и русское влияние совершенно нас вытеснили и уронили наш престиж» [591] . Очевидно, что Уильсу не были известны все перипетии, связанные с созданием и функционированием ПКБ. Да и силу российского влияния на всю армию он, как нам кажется, переоценивал (в конце концов, русские инструкторы возглавляли не всю кавалерию, а лишь ее небольшую часть, а их австрийские коллеги занимались преобразованиями в пехоте и артиллерии). Тем не менее внешний эффект деятельность ПКБ имела. Судя по англо-французским изданиям 1880-1890-х гг., мнение Уильса разделяли многие наблюдатели, а с их слов – и обыватели в указанных странах. Эти опасения четко проявились и в политических кругах Великобритании [592] . Тем не менее российское правительство в рассматриваемый период не было заинтересовано в создании в Персии организованной вооруженной силы [593] . В этом контексте интересен вопрос, который до сих пор остается открытым – отношение полковника к Миссии.

Н. К. Тер-Оганов утверждал, что между П. В. Чарковским и А. А. Мельниковым в 1885 г. произошел конфликт. Причиной его, как и в случае с А. И. Домонтовичем, было стремление командира ПКБ добиться статуса военного агента и большей независимости от русского дипломатического представителя [594] . К сожалению, автор не приводит ни ссылок на документы, ни подробностей конфликта. Известные нам источники не позволяют с уверенностью утверждать о наличии резких противоречий между представителями империи Романовых в Тегеране. Поэтому, если таковые и имели место, то они ждут своего исследователя. Тем не менее вопрос этот важен для лучшего понимания истории ПКБ и требует небольшого пояснения. Поскольку перипетии конфликта между А. И. Домонтовичем и И. А. Зиновьевым нам известны достаточно хорошо, то в своих пояснениях мы будем отталкиваться от ситуации с первым Заведующим.

Как известно, А. И. Домонтович выдвигал, по словам посланника, те же требования, что и П.В. Чарковский, по словам Н.К. Тер-Оганова. И нужно заметить, что с точки зрения положения Заведующего и лично своего первый командир ПКБ имел основание это делать. Мисль-Рустем писал, что «русские… инструкторы поставлены были гораздо лучше (чем другие инструкторы, находившиеся на персидской службе – О. Г.), так как составляли военную миссию, ходили в своих русских мундирах и находились под покровительством Русской императорской Мисси-и» [595] . Однако, это была лишь одна сторона медали. Дело в том, что вплоть до начала 1890-х гг. письменно были определены только обязанности Заведующего, но не его права [596] . 5 декабря 1892 г. очередной Заведующий – полковник ГШ Н.Я. Шнеур – получил шахский дестехат (собственноручное повеление), устанавливавший новые правила управления бригадой [597] . По этому поводу он писал своему начальству: «Это первая попытка установить кое-какой порядок в бригаде и письменно определить права Заведующего обучением персидской кавалерии, так как до сих пор всё делалось по установившемуся обычаю» [598] . А. И. Домонтович, возглавляя ПКБ, формально числился штаб-офицером для поручений штаба Кавказского военного округа, находящимся в командировке. В случае с П.В. Чарковским этот недостаток, видимо, учли – он получил официальное назначение командиром ПКБ. Тем не менее это было паллиативное решение. Формально он оставался лишь одним из многих командиров воинских частей, пусть и находившимся в несколько привилегированном положении. В Иране, где должность и статус имели большое значение, это мешало, снижая авторитет Заведующего как среди высших сановников, так и среди мухаджиров бригады, особенно знатных [599] . Военный агент (атташе) являлся официальным представителем Военного министерства России за рубежом. Он был включен в дипломатический корпус, пользовался соответствующими привилегиями и только в политических вопросах подчинялся посланнику [600] . Получив статус военного атташе, полковник переподчинялся бы в военных вопросах военному министру, и в некоторой степени освобождался из-под плотной опеки дипломатов. Ничего этого, за исключением зависимости от главы дипкорпуса, ни первый, ни второй Заведующие не имели.

Командиры бригады одновременно выполняли функции военных агентов, то есть должны были доставлять в штаб Кавказского военного округа и в Военно-ученый комитет Главного штаба сведения относительно иранской армии, путей сообщения, вооружения и прочее, что предусматривалось «Инструкцией военным агентам и лицам, занимающим их должности» 1880 г. Статус официального военного атташе способствовал бы большей активности полковников в указанном направлении. А так загруженность бригадными делами не позволяла им полноценно выполнять функции по военной разведке.

К тому же полковники находились в щекотливом положении. Формально, согласно контракту, они должны были подчиняться военному министру (а неформально – шаху). Как представители России, они обязаны были согласовывать все свои действия с главой дипломатической Миссии. К тому же, как тайные военные агенты командиры ПКБ зависели от командования Кавказского военного округа (хотя эта зависимость была меньше, нежели две первые). В результате, Заведующие оказывались как бы в тройном перекрывающемся подчинении. Главной проблемой в данном положении было то, как следовало себя вести в случае конфликта интересов шахской и российской сторон. Невыполнение пожеланий персидского правителя или военного министра влекло за собой ухудшение отношения с их стороны к заведующему и ПКБ. В свою очередь, игнорирование или неполное выполнение инструкций российской Миссии могло спровоцировать конфликт с ней и отзыв из Тегерана. Исходя из вышеизложенного, нет ничего удивительного, если П. В. Чарковский действительно обращался к посланнику и кавказскому начальству с просьбами усилить свое положение. Тем не менее факты, доказывающие это, пока не известны. Судя же по внешним признакам, П. В. Чарковский, видимо, не стремился играть самостоятельную роль, как А. И. Домонтович, и старался исполнять указания русской Миссии.

14 февраля 1885 г. полковник П.В. Чарковский был назначен исполняющим должность начальника штаба 21-й пехотной дивизии [601] , а в июне, в связи с окончание контракта, полковник отправился в Россию [602] . Из Ирана, помимо воспоминаний, он привез богатую коллекцию различных предметов искусства, хранящуюся в Эрмитаже [603] . До прибытия нового Заведующего, как и в предыдущий раз, исполнять его обязанности было поручено есаулу Е. А. Маковкину. Вместе с полковником из Персии убыло 2 офицера и 1 урядник из состава миссии. Остальные решили продолжить службу в ПКБ.

Таким образом, за время командования П. В. Чарковским ПКБ приобрела классический вид, который формально не изменялся вплоть до конца XIX в. [604] Внешне это была хорошо организованная, обмундированная и обученная воинская часть. Однако внутренние проблемы, проявившиеся в бригаде с момента ее появления, приобретают в рассматриваемый период более выраженные черты. Они оставались вне внимания сторонних наблюдателей, но постепенно стали оказывать всё большее влияние на внутренний климат ПКБ и ее положение. После смены А. И. Домонтовича и перехода И. А. Зиновьева на пост директора Азиатского департамента Министерства иностранных дел возобладала точка зрения на ПКБ как на политический (отчасти даже рекламный) проект, главными целями которого было недопущение в иранскую армию английских инструкторов и удовлетворение русскими руками потребности шаха иметь хорошо обученную воинскую часть. Результатом этого стал акцент в подготовке бригады на внешнее обучение, когда боеспособность и внутренняя целостность приносились в жертву показному эффекту. В дальнейшем это сыграло негативную роль, поставив в первой половине 1890-х гг. ПКБ на грань ликвидации.

По окончании контракта П.В. Чарковского шах просил вернуть А. И. Домонтовича, но высшее начальство в России «нашло это назначение неудобным» [605] . Думается, определенную роль здесь сыграло мнение И. А. Зиновьева, к тому времени директора Азиатского департамента Министерства иностранных дел, который не мог простить А. И. Домонтовичу прошлый конфликт и вообще стремился оттереть не в меру ретивого военного от русской политики в Персии. В начале июня 1885 г. посланник в Тегеране А. А. Мельников (назначен 25 февраля 1883 г.) телеграфным сообщением рекомендовал новым Заведующим полковника ГШ Николая Дмитриевича Кузьмина-Караваева [606] . Кандидатура эта была одобрена Главноначальствующим на Кавказе и командующим войсками Кавказского военного округа генералом от кавалерии А. М. Дондуковым-Корсаковым, а в начале июля – и военным министром [607] .

Н.Д. Кузьмин-Караваев происходил из довольно многочисленной дворянской фамилии, расселившейся в центральных губерниях России и давшей ей значительное количество военных и общественно-политических деятелей [608] . На основании официальных опубликованных материалов и полного послужного списка нам удалось установить и имя Кузьмина-Караваева, и этапы его карьеры [609] . Николай Дмитриевич Кузьмин-Караваев родился 22 февраля 1853 г. Происходил из потомственных дворян Тверской губернии. Окончив Пажеский корпус, он вступил на службу в 1870 г. (21 июля) прапорщиком лейб-гвардии в Конно-гренадерский полк с прикомандированием к Гвардейской Конно-артиллерийской бригаде. Карьерный рост его происходил достаточно быстро. В сентябре 1870 г. Н.Д. Кузьмин-Караваев был зачислен в 4-ю батарею его императорского высочества великого князя Михаила Михайловича Гвардейской Конно-артиллерийской бригады, а в августе 1871 г. высочайшим приказом переведен в Гвардейскую Конно-артиллерийскую бригаду. 8 апреля 1873 г. был произведен на вакансию в подпоручики, а в следующем году успешно выдержал экзамены Николаевскую академию ГШ и в сентябре был в нее зачислен. В августе 1875 г. Н.Д. Кузьмин-Караваев был произведен на вакансию в поручики. 26 февраля 1877 г., по окончании Академии (по первому разряду), «за отличные успехи в науках» был произведен в штабс-капитаны. Высочайшим приказом от 27 июня 1877 г. Н.Д. Кузьмин-Караваев был «назначен старшим адъютантом штаба 13-й пехотной дивизии (штаб в Севастополе) с переводом в ГШ капитаном». Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. эта дивизия находилась на охране черноморского побережья и, формально входя в состав Действующей армии, фактически в боевых действиях участия не принимала, обеспечивая с другими частями прикрытие тыла и маршевые пополнения для войск на Балканах. С октября 1878 по апрель 1879 г. Н.Д. Кузьмин-Караваев сначала был «назначен временно заведывающим передвижением войск, следующих из действовавшей армии нижних чинов, уволенных в запас, и новобранцев, отправляемых на укомплектование войск Кавказского военного округа, а также отправлением обратно в Турцию пленных турок», а затем «Высочайшим приказом назначен Заведывающим передвижением войск по Курско-Киевской, Киево-Брестской и Саратовской железным дорогам, с зачислением по ГШ».

Согласно телеграммы Начальника Главного штаба от 6 апреля 1879 г., 9 апреля Н.Д. Кузьмин-Караваев был командирован в Санкт-Петербург, в Главный штаб. Здесь в июне высочайшим приказом был назначен в распоряжение его императорского высочества Главнокомандующего Кавказской армией, с оставлением в ГШ. Чем конкретно занимался Н.Д. Кузьмин-Караваев, выяснить не удалось. Но в апреле 1880 г. последовало производство в подполковники ГШ, а 13 октября он был командирован в состав войск, действующих в Закаспийском крае, с назначением в распоряжение генерал-адъютанта Михаила Дмитриевича Скобелева. Экспедиционный отряд под руководством последнего был сформирован весной 1880 г. для покорения туркменского оазиса Ахалтеке [610] . Формально Н.Д. Кузьмин-Караваев находился в отряде с 13 октября 1880 г. до 28 марта 1881 г. За это время он занимался преимущественно штабной работой и поучаствовал лишь в занятии города Лютфабада 15 февраля 1881 г., а 19–20 февраля совершил рекогносцировку путей к селению Кахка. 28 февраля 1881 г. высочайшим приказом назначен для особых поручений к его императорскому высочеству Главнокомандующему Кавказской армией, а 17 марта – начальником Лютфабадского (Люфти-абадского) отряда [611] . С 28 марта до 15 июля Н. Д. Кузьмин-Караваев был временно исполняющим должность начальника штаба войск Закаспийского военного отдела (затем – края).