Чтение онлайн

Следствием экономии средств было снижение качества подготовки людей бригады. Экономить приходилось практически на всём. Так, указанный автор, наблюдавший ПКБ около 6 лет, сообщал, что П.В. Чарковский «одевал на лето людей в рубахи, а черкески прятал в цейхгаузы, с одной стороны, по случаю жары, а с другой – для экономии черкесок» [535] . Происходит постепенный отход от принципов хозяйствования, заложенных А. И. Домонтовичем. Показателем этого стал случай, когда П.В. Чарковский решил не давать порционные деньги на руки, чтобы те не были израсходованы не по назначению. «Но это удалось ему не надолго, – сообщал Мисль-Рустем. – Появился ропот, и пищу перестали варить». «Дело в том, – пояснял он, – что на полученные порционы персидский “казак” умудряется кормить всю свою семью, а из котла это сделать немыслимо» [536] . Таким образом, идея первого Заведующего о том, что довольствие людей пищей не должно отдаваться на руки каждому всаднику, отступила перед реалиями персидской жизни. Итогом финансовых проблем стало то, что ко времени окончания контракта полковник не сумел вовремя предоставить «отчётность о расходовании сумм». Российский посланник охарактеризовал это как «недоразумение» [537] . А заключалось оно в том, что военный министр Камран-мирза удержал часть выплат в размере 6000 туманов в свою пользу [538] . Тем не менее с каждым новым Заведующим «недоразумение» это разрасталось и в итоге чуть не привело к ликвидации ПКБ.

При П.В. Чарковском получает распространение такое общеперсидское явление, как перевод части личного состава бригады «в отпуска». Продолжая числиться в ПКБ, солдаты отпускались по домам на заработки.

Это позволяло экономить их жалование (в отпуске полагалось выделять на солдата половинное содержание), но, одновременно, вызывало нарекания на полковника в стремлении обогатиться за счет «казаков» [539] . «Вот и экономия, – сетовал Мисль-Рустем, – ее хватает с остатком, почему все европейцы и говорят плохо о наших полковниках» [540] . Однако, как нам представляется, эти нарекания были вызваны деятельностью следующего Заведующего. В целом же финансовые проблемы привели к тому, что при отъезде из Персии в 1885 г. П.В. Чарковский не смог своевременно предоставить отчетность о расходовании сумм [541] . Впрочем, история ПКБ свидетельствует, что этот факт не может быть использован как безоговорочное доказательство финансовой нечистоплотности Заведующего. Проблемы со сдачей финансового отчета посланнику возникали у каждого из командиров бригады в XIX в. А. М. Колюбакин в своей работе, написанной на материалах деятельности А. И. Домонтовича, отмечал, что «само правительство крайне неакуратною выдачею содержания вынуждает начальников увольнять людей домой и на заработки нередко целыми частями. Это испытали и европейские инструкторы – австрийцы и русские, – не смотря на то, что шах особенно интересовался их деятельностью и лично заботился о частях, ими обучаемых» [542] . В случае П. В. Чарковского фактов и сведений для выяснения всех причин финансовых неурядиц, к сожалению, не хватает.

Внешне структура и деятельность ПКБ выглядели вполне респектабельно [543] . Однако сложно полностью согласиться с мнением А. Ржевусского (сделанным, к слову, в начале XX в.), которое приводит О. А. Красняк, о том, что «Персидская казачья бригада… занимала в иранских вооруженных силах особое положение и уже к этому времени представляла собой хорошо организованную воинскую часть» [544] . Действительно, по персидским меркам ПКБ была элитным подразделением с хорошей организацией и финансированием. В то же время внешние показатели не должны затенять внутренние процессы. Как констатировалось в «Докладе по вопросам, касающимся современного положения Персидской казачьей бригады», составленном в октябре 1907 г., на первых порах своего существования ПКБ являлась «обыкновенной, лишь лучше обученной» частью иранской армии [545] . Так, несмотря на относительно регулярное обучение «казаков» (три раза в неделю, каждое не более двух часов [546] ), главное, чему обучали ПКБ – джигитовке и дефиле, или церемониальному маршу [547] . «Все люди, стоящие во главе армии, – пояснял капитан П.П. Кублицкий, доставивший в октябре 1883 г. в Тегеран батарею орудий для ПКБ, – включая сюда и военного министра Наиба ос-Солтане, не имеют никакого понятия о военном деле и считают верхом совершенства, если часть приблизительно ровно пройдёт церемониальным маршем» [548] . «Бригада ходит церемониалом чудесно», – отмечал наблюдатель [549] . Один из инструкторов в своих воспоминаниях, приоткрывая сложности военной подготовки, писал следующее: «Обучать сарбаза очень трудно. Хотя команда произносится по-персидски, но они очень невнимательны и безо всякой охоты относятся к своему делу. Иногда даже и офицеры не хотят становиться по ранжиру, так как считаются родами, происхождением, и встать ниже другого считают для себя оскорблением. Много пришлось с этим повозиться бедным инструкторам. Вне службы сарбазы окончательно распущены и редко признают своих офицеров, без стеснения разгуливают в полуформенном-полунациональном костюме… Сарбаз ещё почтителен к иностранному инструктору или к богатому своему офицеру, а на простого бедного и не посмотрит. Виноваты в том сами офицеры: они, заискивая, часто подают сарбазу руку, когда он нукер, т. е. слуга какого-нибудь влиятельного лица (заискивание в Персии очень развито), во время отдыха, на учении или в карауле курят с сарбазом из одного кальяна и, зачастую, едят вместе, а затем, где только можно, пользуются хоть грошами с дохода сарбаза; если сарбаз не дал взятку, его требуют каждый раз на учение и не пустят в отпуск, а если он дал ближайшему начальнику, то может свободно торговать себе на базаре и не являться на ученье» [550] . Дисциплина в ПКБ также отличалась от существовавшей в европейских военных частях. Показательный пример привел в своих воспоминаниях

Мисль-Рустем. «В караульных комнатках положено быть всем находящимся в наряде караула, как нижним чинам, так и офицерам, дежурным по полкам и бригаде; но последние, большею частию, бывают там только тогда, когда ждут кого-нибудь или поверки русскими инструкторами. Раз ночью мне пришлось с К. и В. пойти туда для того, чтобы узнать, что делается ночью в казармах и карауле, и мы увидели такую картину: в караульной комнате на полу, на войлоках, расположились офицеры: явера (майоры), Алибек (дежурный по бригаде) и друг., и до 10 нижних чинов; все они спали рядом, в одном белье, а у ворот преспокойно спал часовой, прикрывшись шинелью, чрез которого мы и переступили» [551] . Как видно из этой зарисовки, русским офицерам далеко не во всём удавалось перебороть традиции персидской армии [552] .

Крайне отрицательную характеристику ПКБ дал побывавший в 1883 г. в Хорасане российский офицер М. Алиханов-Аварский. Численность ее не всегда достигает даже 750 человек, сообщал он [553] . «Этот в сущности милиционный конный полк (так в тексте – О. Г) совершенно произвольно назван бригадой, а тем более – казачьей, ибо, помимо костюма кавказских горцев, часть эта не имеет ничего общего с казаками» [554] . Следует учитывать, что офицер был сторонним наблюдателем и не знал об истинных целях со стороны России создания и поддержания ПКБ. К тому же многие сведения он заимствовал у Мисль-Рустема, и они имеют более поздний характер. Тем не менее в основном он был прав – обучение бригады, с точки зрения европейского военного, находилось далеко не в лучшем состоянии.

Одной из главных внутренних причин этого было не нежелание полковника, а отсутствие средств. П.В. Чарковский заботился о бригаде, но вынужден был приспосабливаться к существующим условиям. Так, «за 6 лет, что я пробыл в Персии, – писал Меняев, – в бригаде не было ни одного учения стрельбы боевыми патронами» [555] . «Зачем попусту тратить дорого стоящие патроны?! – приводил высказывание военного министра, третьего сына Насреддин-шаха, Камран-мирзы Наиба ос-Солтане М. Алиханов-Аварский. – …Ведь в военное время придётся стрелять не в птиц, даже не в одиночных людей, а в массы, по которым и мальчишки наши не дадут промаха!» [556] . Экономить патроны для стрельб приходилось, так как пополнить их убыль было нечем. «Мне достоверно известно, – сообщал П.П. Кублицкий, – что в настоящее время в “казачьей” бригаде весь боевой комплект патронов на 600 винтовок Бердана ограничивается двумя с половиной тысячами, т. е. всего по четыре патрона на ружьё. Эти патроны приготовления 1875 г. и степень годности их сомнительна, ибо они не лакированы. Когда получен был младшим сыном шаха, Наиб ос-Солтане, подарок от государя императора, состоящий из 60-ти ружей Бердана и 20 тысяч патронов, то заведывающий обучением персидской кавалерии ГШ полковник Чарковский хлопотал о передаче ему из этого числа 3 тысяч штук, но не знаю, увенчались ли эти хлопоты успехом» [557] . В то же время, и расходовали их не всегда рационально, и не по вине Заведующего. В частности, из-за плохого качества местного пороха, патроны от русских ружей использовали для холостой стрельбы по приказу военного министра на шахских маневрах тегеранского гарнизона. «Ведь вынимали же пули из патронов Бердана для осенних (1883 г. – О.Г) манёвров, в то время, как весь запас этих патронов ограничивался двумя с чем-то тысячами штук на 600 винтовок», – сообщал П.П. Кублицкий в 1883 г. [558] То же касалось и артиллерии. «За 1883 по 1898 г., – сообщал в 1898 г. посланнику новый командир ПКБ В. А. Косоговский, – Персидская “казачья” батарея (к тому времени она насчитывала уже 8 орудий – О. Г.) за невозможностью пополнения выпускаемых снарядов, не производила почти вовсе стрельбы боевыми снарядами, лишь время от времени выпуская несколько гранат на потеху шаха. Следствием этого является то, что, будучи хорошо обучены в строевом отношении и действию при орудиях, офицеры и прислуга в сущности не имеют понятия о стрельбе боевыми снарядами» [559] .

Привилегированным положение ПКБ также было лишь отчасти. Заключалось оно в том, что обучали «казаков» русские инструкторы, находилась бригада под патронажем российской дипмиссии и жалование в ней платили регулярно в сравнении с другими частями персидской армии. К тому же, как отмечал Мисль-Рустем, «все полки персидской кавалерии, за исключением трёх в городе Тегеране, обучаемых русскими инструкторами, т. е. Казачьей персидской бригады, живут по домам, никогда не производят учений и собираются только на смотр шаха, по его требованию, что случается раз в год, а то и реже» [560] . В остальном же ПКБ являлась составной частью иранских вооруженных сил, на которую распространялось большинство их правил и недостатков. Бригада являлась также частью тегеранского гарнизона [561] . Вопреки расхожему убеждению [562] , она не была ни личным конвоем, ни гвардией шаха. Конвойные функции исполняли только «казаки» из гвардейского эскадрона, сопровождавшие шаха в поездках по стране в составе других частей. Например, в 1883 г. при поездке в Мешхед на поклонение (здесь находилась и находится гробница имама Резы) персидский правитель взял с собой два полка пехоты, 100 человек из ПКБ, две батареи (на верблюдах и мулах), до 6000 иррегулярной кавалерии [563] . И при Насреддин-шахе, и при наследовавшем ему Мозаффарэддин-шахе «гвардией» и личными частями, охранявшими персидского правителя, были гулямы [564] , а телохранителями – воины из племени Каджаров [565] . «Гулямы сопровождают шаха в поездках каждый раз, как он выезжает из дворца. Затем, имеется ещё при дворце шаха всегда до 50 человек каджарцев, т. е. из племени каджаров, откуда происхождением и сам шах; они держат только караул у комнаты шаха, как самый благонадёжный для него народ» [566] .

Как уже отмечалось, в распоряжении бригады находились казармы, конюшни, кладовые для фуража и другие хозяйственные и жилые помещения. Однако наблюдавший их изнутри Мисль-Рустем сообщал, что часть имеющегося была отделана на показ приезжающим высшим лицам, а основные постройки не обновлялись и постепенно приходили в упадок [567] . Так, упоминавшаяся дежурная комната «открывалась только для какого-нибудь приёма или для русских инструкторов, а остальное время была заперта, так как персы живо её изгадили бы. Это была, так сказать, дежурная комната на показ приезжим. Настоящие же караульные комнаты были маленькие, без мебели, весьма грязные и закоптелые… и находились под воротами» [568] .

Еще одним негативным явлением, которое «захлестнуло» ПКБ, был переизбыток офицеров. Дело в том, что в чинопроизводстве командир бригады не был самостоятелен и не мог его регулировать. Будучи частью персидских вооруженных сил, ПКБ подпадала и под их практику формирования командного корпуса. «На качество офицеров здесь также не обращено внимания, – писал М. Алиханов-Аварский. – их производит не только военный министр за плату, но и сам командир бригады без особого разбора» [569] . Помимо этого, как отмечалось выше, в офицеры за подношения производил и сам шах. В персидской армии существовало неписанное правило, согласно которому все чины от наиба (подпоручика) до султана (капитана) жаловались командиром фоуджа, от султана до сартипа (генерала) – военным министром, а сартипом становились лишь по повелению шаха [570] . Полковник мог производить в чины самостоятельно до султана, не доводя до сведения персидского правителя [571] . Требовалось только утверждение военного министра. О последнем же русский офицер-инструктор вспоминал, что «он любит быть окружённым льстецами и очень легко раздаёт чины офицерам. Вообще нравственность его пользуется дурной репутацией даже среди персов. Говорят, что он годами не прикладывает своей печати, то есть подписи к фирманам и грамотам на утверждение наград, если через адъютантов не передали ему требуемого им “бешкеша”, подарка» [572] .

Однако М. Алиханов-Аварский был не совсем прав, критикуя командира бригады. В России начальники отдельных частей имели право представления к производству в штаб-офицеры и награждению [573] . Этого же добивались и первые Заведующие – контроля над чинопроизводством. Командиры ПКБ были поставлены в такое положение, что вынуждены были мириться с назначениями «извне». Со стороны же, несведущему человеку, особенно привыкшему к строгой системе производства в офицерские чины в европейских армиях, казалось, что Заведующий неразборчив в выборе. Но, с другой стороны, при господствовавших в вооруженных силах и администрации Персии порядках, чинопроизводство становилось доходной статьей для производящего. Сложно сказать, насколько первые два полковника пользовались своим положением для улучшения собственных финансовых дел. Мисль-Рустем обвинял А. И. Домонтовича, что тот в 1879 г. «принял на службу в бригаду нижним чином… водоноса, курда, необразованного и безграмотного Керим-хана», через год произвел его в офицеры, а в 1882 г. он был уже генералом [574] . Однако в данном случае правильнее видеть политику первого Заведующего, который вынужден был в борьбе с мухаджирами опираться на немухаджиров. Относительно П. В. Чарковского прямых сведений такого рода нет. Возможно, он взял на вооружение практику предшественника относительно производства в офицеры, так как также вынужден был бороться с привилегированным положением бывших жителей Южного Кавказа. Показателен случай с упоминавшимся Керим-ханом. В 1882 или в 1883 г. он был произведен в генералы, а в 1884 г. «сделал на площади русскому полковнику Ч. скандал, за что и был переведён шахом в Исфахан», где с 1885 г. стал начальником местной кавалерии [575] . Подробности скандала неизвестны. Но с точностью можно утверждать, что он проявил еще одну проблему. Некоторые новопроизведенные офицеры из неродовитых стали ставить себя слишком высоко, кичиться своим положением, забывая о том, кому и чему они обязаны выдвижением.

С другой стороны, можно допустить, что полковник производил в офицеры и мухаджиров, чтобы заручиться их лояльностью. Считавшие себя потомками знатных мухаджиров, «находили службу в нижних чинах бригады для себя унизительною» [576] . Та же ситуация складывалась, если командирами над родовитыми мухаджирами назначали неродовитых [577] . К этому добавлялась практика передачи среди мухаджиров чинов по наследству. «Так, вы нередко можете встретить “сартипа” – генерала, 8 лет, – отмечал Мисль-Рустем, – которому уже вдолбили в голову, что он “сартип”, значит должен держать себя важно, чинно» [578] . Поэтому Заведующий вынужден был лавировать, чтобы избегать внутрибригадных конфликтов. Что касается продажи чинов, то Мисль-Рустем распространял свои соображения о финансовой нечистоплотности командиров бригады на трех первых полковников в общем [579] , и основаны они были во многом на слухах и неправильно понятых действиях.