Чтение онлайн

Что для нас принципиально важно в этом высказывании Гадамера — это упоминание образа в значении «слепка». Слепок или отпечаток — это как раз то, как Сократ, Платон и Аристотель описывают, как душа обретает знания, то есть понятия и память. И чуть дальше Гадамер скажет об этом: «память следует образовывать» (Там же, с. 57), — тем самым подчеркивая, что обретение того или иного «сознания» — это преобразование сознания путем привнесения в память новых образцов поведения.

«…Образованное сознание на практике действительно обладает скорее характером чувства, так как любое чувство, например, зрение, представляется общим ровно настолько, насколько оно охватывает свою сферу, насколько широкое поле ему открывается и насколько оно способно производить различения внутри открывшегося ему.

Образованное сознание превосходит любое из естественных чувств тем, что эти последние ограничены каждое определенной сферой, оно же обладает способностью действовать во всех направлениях: оно— общее чувство» (Там же, с. 59).

Если мы вспомним, что основой естественных Наук считается опыт, который есть всего лишь материал, собранный с помощью органов чувств, то станет ясно, что образованное историческое сознание должно неимоверно превосходить по качеству познания истины научный метод. Но это я оставлю в стороне. Это собственно герменевтика.

Для меня важно другое: упражнение в исследовании понимания показывает мне, с одной стороны, что Гадамер не занимается собственно сознанием, но с другой, что он, походя, глубочайшим образом описывает одну из важнейших черт сознания — не только творить и хранить образы, но и принимать их. Принимать в значении делать их теми образцами, которые определяют и способы поведения, и способы думания человека.

Возможно, мое понимание Гадамера не верно или не совсем верно. Но такая способность у сознания определенно есть.

Герменевтика, как искусство толкования текстов, прямо подвела нас к такому направлению в современной философии, которое называется Философией языка. В каком-то смысле и герменевтика является частью этого направления. Я выделил ее в самостоятельный раздел только потому, что у нее яркое и отчетливо узнаваемое имя. Что же касается философии языка, то, с одной стороны, она возникает в начале XIX века, а с другой, это совершенно современное явление. Что означает, что в XX веке философия языка переживает второе рождение. Даже более того, весь двадцатый век буквально болеет философией языка. По своему существу, и феноменология, и аналитическая философия есть философии языковые. Кстати, и марксизм не прошел мимо этой темы.

При этом язык как-то очень прочно связывается в понимании ученых с сознанием. Для обозначения этой связи даже создано еще одно новое и немножко странное «сознание» — языковое. Какова эта связь, мы посмотрим отдельно. Сейчас я всего лишь хочу указать на такую черту всей этой философии: понятия языка и сознания, похоже, так переплелись в умах философов, что буквально навязли в зубах. Поэтому многое, что стоило бы рассматривать тщательно и со вниманием, используется в философии языка как само собой разумеющееся. Особенно ярко это видно в том, что если какой-то философ говорит о языке, то все, не сговариваясь, понимают, что речь идет о сознании. И даже если он вообще не упомянул слово «сознание», все равно это исследование сознания. Соответственно, тот же философ может многократно использовать слово «сознание» бездумно или в чисто бытовом понимании, но это прощается ему, потому что все научное сообщество знает: неважно, что он не понимает, что такое сознание, когда говорит о сознании, зато его понимание «языкового сознания» совершенно научно, и это все оправдывает.

Лично у меня стоит перед глазами такой образ, позволяющий понять этот способ изучения сознания. Представьте себе, что вы захотели понять, что такое тот газ, который горит у вас в газовой плите. И поскольку вы его без огня никогда не видели, то зажгли огонь и теперь изучаете газ по огню и продуктам горения.

Конечно, изучить можно и так. Но, во-первых, есть опасность, что однажды для вас газ станет горящим газом и только. А во-вторых, зачем же так сложно-то? Вот таким же непрямым способом изучения сознания является для меня и философия языка.

Я не языковед и не могу так уж уверенно судить, но мне кажется, что в отношении языка такое массовое поветрие дало прирост качества в его понимании. Иначе говоря, ученые как-то использовали находки тех, кто шел раньше, развивая собственные построения. Но вот что касается сознания — тут у Науки какое-то слепое пятно.

Один из вдумчивых исследователей сознания, русский философ из Иваново А. Н. Портнов высказал об этом такую мысль:

«Вообще, не было бы преувеличением считать, что в современных исследованиях сознания и мышления зачастую переоткрываются идеи, сформулированные в 30—40-е годы, а то и раньше» (Портнов, Язык и Сознание, с. 65).

А то и много раньше, добавил бы к этому я. Сознание всегда побочное детище философии языка. Поэтому я не могу выстроить свой рассказ так: рассказав, к примеру, про Гадамера, выделить то, что им найдено, а потом рассказывать о тех школах, что использовали его находки, добавив к ним свое, и так далее. Никакой преемственности или последовательности развития в этом знании нет. Это, конечно, не совсем так. Как-то все, что найдено, отзывается в последующих работах. Но не прямо и не сразу. Пока философия языка — это огромный вал интереса, который к тому же сильно подогревается экономически — прямым финансированием проектов, грантами и использованием научно-технических разработок в современном производстве. К примеру, в программировании, создании «умных машин» и приспособлений.

Соответственно, и рассказывать о школах современной философии приходится, что называется, бессистемно. Для меня главным становится хоть какая-то новизна в описании сознания. В общем-то, этого вполне достаточно при сборе наблюдений. Главное — не пропустить чего-то действительно существенного.

Однако вопрос о том, дала ли философия языка что-то существенное для понимания сознания, для меня вовсе не однозначен. Она, безусловно, сделала очень много для понимания устройства и работы сознания, того устройства и той работы, которые проявляются сквозь язык. Или разные виды языков, включая, к примеру, такие языки, как язык искусства. Но философы этого направления точно прячутся в этом потоке описаний и буквально избегают говорить о том, что же такое само сознание. Им будто достаточно его проявлений.

Сознание, безусловно, проявляет себя и в языке, и в речи, и в движении, и в плодах творчества. Но что себя в этом проявляет? Вероятно, время этого вопроса просто еще не пришло для философии языка. Пока идет сбор наблюдений и описание явления через описание его частей, их работы и взаимосвязей. Это возможный и очень действенный путь. Но я бы не хотел им углубленно заниматься, потому что мне важно понять в самом общем виде, что такое сознание, которое доступно очищению. Если оно, конечно, ему доступно. В рамках того, что дает философия языка, возможно очищение языка, но сознание там настолько непонятная вещь, что ни о каком очищении его я говорить не могу.

Поскольку к исследованию языка нам все равно придется возвращаться, когда мы будем изучать работу сознания, я кратко расскажу о том, как развивалась философия языка. Но пока только для того, чтобы рассказать о ее главном понятии — языковом сознании.

Итак, вероятно, не будет ошибкой сказать, что начало философии языка положил Вильгельм фон Гумбольдт (1767–1835). О языковом сознании заговорил именно он. Но о Гумбольдте надо рассказывать отдельно.

В девятнадцатом веке философией языка занимались многие, но наиболее известны Ф. Шлейермахер и Ч.С. Пирс. В начале XX века — Гуссерль, Хайдеггер, Ясперс, Ортега-и-Гассет, Сартр, Гадамер и многие, многие другие.