Ода банкиру
Шрифт:
«Слишком много — и все будут ожидать бесплатных экземпляров». Он выглядел облегчённым, увидев мою сдержанную реакцию. «Так что же вы предлагаете?»
«О, всё в полном порядке», — заверил он меня. Я заметил его доброжелательный тон: «Оставьте все детали нам, мы разбираемся в этом деле». Я общался с экспертами; меня это всегда беспокоит.
«Что подразумевает эта сделка?» — настойчиво спросила Хелена. Её тон звучал невинно — дочь сенатора, любопытная, что ли, заглядывает в мир мужчин. Но она всегда заботилась обо мне. Было время, когда размер моей зарплаты — и если да, то напрямую зависел не только от того, что мы могли поставить на стол, но и от того, ели ли мы вообще.
«А, как обычно», — небрежно пробормотал Эушемон. «Мы договариваемся с вами о цене, а потом публикуем. Всё просто».
Мы оба молча смотрели на него. Мне было приятно, но не настолько, чтобы одуреть.
Он несколько расширил свои знания: «Что ж, Фалько, мы возьмём ваши рукописи за соответствующую цену». Но понравится ли мне это? «Потом мы сделаем копии и продадим их в нашей торговой точке, которая примыкает непосредственно к нашему скрипторию».
На форуме?
Он посмотрел на меня с подозрением. «В конце Ската Публициуса. Прямо у Большого цирка — отличное место», — заверил он меня. Отличный обмен.
Я знал Склон Публициуса. Это была глухая дыра, глухой переулок, ведущий к Цирк от Авентина. «Можете ли вы назвать мне реальную цифру?»
«Нет, нет. Хрисипп договорится о цене».
Я уже возненавидел Хрисиппа. «А какие тогда варианты? Какое издание?»
«Это зависит от того, насколько мы ценим написанное. Классические произведения, как вы знаете, снабжаются титульными листами из папируса и пергамента высшего качества для защиты внешних сторон свитков. Менее значимые работы, разумеется, имеют менее сложную отделку, а работа, написанная впервые, может быть даже выполнена в виде палимпсеста». Переписано на свитки, которые уже были в употреблении, со стёртыми губкой старыми строками. «Очень аккуратно сделано, должен сказать», — пробормотал Эушемон с обаянием.
«Возможно, но я бы не хотел этого для своих работ. Кто определяет формат?»
«О, мы должны это сделать!» Он был шокирован тем, что я вообще поднял эту тему.
«Мы выбираем размер свитка, материал отделки, декор, тип и размер тиража — все на основе нашего многолетнего опыта».
Я притворился дураком. И всё, что мне нужно сделать, это написать тебе что-нибудь и передать?
«Точно!» Он просиял.
«Могу ли я сделать дополнительные копии для собственного использования?»
Он поморщился. «Боюсь, что нет. Но вы можете купить у нас со скидкой».
Купить мою собственную работу?
«Немного однобоко?» — рискнул спросить я.
«Партнёрство», — упрекнул он меня. «Мы работаем вместе ради взаимной выгоды». Он говорил так же надёжно, как дешёвый жиголо, переезжающий по собственной воле. «Кроме того, мы развиваем рынки и несём все риски».
«Если работа не продается, вы имеете в виду?»
«Вполне. Дом Аврелия Хрисиппа не занимается поставкой растопки для банных печей, когда мы вынуждены мириться с неудачами. Мы предпочитаем делать всё правильно с первого раза».
«Звучит хорошо».
В его мягком тоне проскользнули более резкие нотки. «Полагаю, вы заинтересованы?»
Я видела, как Хелена стояла позади него и яростно качала головой, скаля зубы.
Мне интересно. — Я беззаботно улыбнулся. Елена закрыла глаза. — Мне бы хотелось побольше посмотреть на то, что ты делаешь, мне кажется. — Если бы она могла с облегчением отнестись к моей осторожности, то теперь Елена разыграла маниакальное отчаяние; она знала, каково мне будет, если меня выпустят к торговцу свитками. Она читала так же жадно, как и я…
Хотя, когда дело дошло до покупки, она не разделяла моих вкусов. Поскольку до недавнего времени мои вкусы зависели от того, что мне удавалось раздобыть на ограниченном рынке секонд-хенда, её скептицизм, вероятно, был оправдан. Большую часть жизни у меня были лишь отдельные части наборов свитков (без коробок), и мне приходилось менять их после прочтения.
«Ну, ты можешь приехать и увидеть нас», — сварливо согласился Эушемон.
«Хорошо», — сказал я. Хелена изобразила, будто бросает мне в голову большую сковороду. Это была превосходная пантомима. Я чувствовал запах клецок в воображаемом горячем бульоне и чувствовал, как острые края заклёпок врезаются мне в череп.
«Принесите ваши рукописи», — ответил Эушемон. Он помолчал. «На случай, если вы решите написать что-то особенное, позвольте мне дать вам несколько советов. Даже наши лучшие произведения не превышают длины греческого свитка — это тридцать пять футов, но это относится только к произведениям высокой литературной ценности. Как правило, это книга Фукидида, две книги Гомера или пьеса в полторы тысячи строк. Немногие современные авторы оценивают её в полный объём. Двадцать футов или даже половина этого — неплохой средний показатель для популярного автора». Он дал мне понять, что моя работа может не быть популярной.
«Короткий текст — это хорошо, длинный — может быть наказан. И будьте практичны в оформлении, если хотите, чтобы вас воспринимали всерьёз. В свитке будет от двадцати пяти до сорока пяти строк в столбце и от восемнадцати до двадцати пяти букв в строке. Постарайтесь угодить нашим писцам. Уверен, вы хотите выглядеть профессионалом».
«Ах да», — сглотнул я.
«Когда вы производите расчеты, не забывайте учитывать современные средства помощи читателю».
«Что?»
«Знаки препинания, пробелы после слов, знаки конца строки».
По-видимому, они пришли на смену таким устаревшим понятиям, как интенсивность чувств, остроумие и стилистическая элегантность.
В
EUSCHEMON попался в старую ловушку. Он думал, что обманул меня. Доносчики, как известно, глупы; все это знают. Большинство из них действительно глупы – они дотошно не видят и не слышат никакой ценной информации, а потом неверно истолковывают то, что им удаётся получить. Но некоторые из нас умеют блефовать.
Поэтому я воздержался от того, чтобы броситься прямиком в скрипторий Хрисиппа, жалко желая отдать свои самые вдохновенные творения за смехотворную плату.
Даже если бы это сопровождалось договорным правом выкупа экземпляров с любой ничтожной скидкой, на которую соглашались их обычные раболепные писаки; даже если бы они предложили мне позолоченные пальметты в качестве прогноза продаж. Будучи информатором, я решил проверить, как у них дела. Поскольку у меня (как обычно) не было клиентов, у меня было для этого свободное время. Кроме того, я знал нужные контакты.
Мой отец был аукционистом. Иногда он заглядывал на рынок редких свитков, хотя в душе был ценителем искусства и мебели; букинистика считалась для него низшей категорией в его ремесле. Я редко общался с отцом. Он сбежал, когда мне было семь, хотя теперь утверждал, что оказывал моей матери финансовую поддержку в воспитании своих буйных детей. Возможно, у него были веские причины уйти – во всяком случае, более веские, чем привлекательность какой-то рыжеволосой девушки, – но я всё же чувствовал, что, раз уж я вырос без отцовского присутствия, я смогу обойтись без его неудобств.