Один год
Шрифт:
– Околеваю, Леша.
И опять принялся хлебать суп.
– Где Жиган? - спросил Жмакин.
– Сидит.
– А Хмеля?
– На складах работает на Бадаевских, - чавкая, говорил старик, - я у него был. Пять рублей дал, и валенки, и сахару...
– Ворует, - спросил Жмакин, - или в самом деле?
Старик не отвечал, чавкал. Лицо его покрылось потом, беззубые челюсти ровно двигались.
– А Лошак?
– Лошак в армии.
– В ополчении?
– Зачем в ополчения? Он паспорт имеет. В армии честь по чести.
– Продал?
– А чего ж, - сказал старик, и глаза его вдруг стали строгими, - все равно конец. Кого брать? Инкассаторов? Банк? Кассира? С ума надо сойти.
Он опять стал есть. Жмакин выпил еще водки и, не закусывая, закурил папиросу. Старику принесли биточки, он раздавил их вилкой, перемешал с гарниром, полил пивом и стал есть, с трудом перетирая беззубыми челюстями.
– А ты сам, Балага?
Старик тихонько засмеялся.
– Я?
– Ты.
Старик все посмеивался. Слезящиеся глаза его стали страшноватенькими.
– Я божья коровка, - сказал он, жуя, - я брат, ищу, как бы потише сдохнуть. Пять лет в лагерях отстукал, выпустили ввиду старости. Вот хожу прошу. Лешка Жмакин пятачок дал, я не обижаюсь. И копейку возьму. Мне что!
– А Ванька-сапог? - спросил Жмакин.
– За Ваньку не знаю. То ли ворует, то ли сидит.
– А Свиристок?
– Свиристок кончился.
– Как кончился?
– Нет такового больше.
– Убили?
– Зачем убили. Вышел наш Свиристок на правильную дорогу жизни. Женился, слышно, ребенка заимел, семья, все нормально.
– Ссучился?
– Отстал ты, Псих, от быстротекущих дней. Бывший Свиристок теперь называется по фамилии Сдобников, имеет паспорт, постоянную прописку и снятие судимости.
– Давай выпьем, - с завистливой тоской в голосе сказал Жмакин, - давай, старик, пропустим по чарочке, чтоб им всем легко в аду пеклось...
– И без нас испекутся, а мне пить нельзя по болезни. Почками болею.
– Бережешься, значит?
– Берегусь...
Жмакин выпил один и задумался. Свиристок, он же Женька Сдобников, представился ему таким, каким он видел его в последний раз на гулянке - в стального цвета тройке, выпивший, с колодой карт в руках, - он тогда показывал фокусы, а теперь женатик! Что же это делается и как это все понять?
– Закажи мне еще биточки! - попросил Балага. - Накушаюсь на твои неправедные деньги.
Алексей заказал. На улице уже горели фонари.
– А ты никак сорвался?
– Ага! - ответил Жмакин, глядя в окно.
– Издалека?
– Хватит.
– Рожу на ходу поморозил?
– Заметно?
– Кто понимает - тому заметно. Слышишь, Лешка, - сказал вдруг старик, бросай ремесло. Пропадешь.
Балага наклонился к нему через стол, быстро жуя, посоветовал:
– На пустяках пропадешь! Как перед истинным говорю! Или большое дело делать и надолго заховаться, или завязывать.
– На какое это - на большое? - щуря зеленые, опасные глаза, осведомился Алексей. - Как Матрос с Ожогиным?
Но Балага уже испугался:
– Шутю, шутю! - скороговоркой, быстро моргая, заговорил он. - Шутю, Алешенька. Разве я тебя, деточка, не знаю? Разве ты мараться станешь? Это я шутю и тебя подлавливаю - какой ты нынче сделался. А ежели по чести хочешь знать, что старичок про тебя думает, - так иди работать. Нету больше твоего ремесла. За кассира, за банк - высшая мера. Расстреляют, а жизнь молодая! Да и с кем работать нынче, Лешечка?
– Что ж, жуликов нет?
– Есть, отчего же нет, сегодня начал работать, а завтра его посадили. Сморкачи, хулиганы, а не жулики. Один будешь, Лешка, баба продаст, все продадут. И дрожать будешь как собака, веселья нету, малины нету, дружков-корешков нету, в ресторанчик тоже не пойдешь, выпьешь под воротами вот и вся радость. И так-то, пьяненький, от отчаянной жизни пойдешь глушить кассира - и точка. Налево.
– Брешешь, Балага, - сказал Жмакин, слегавился, старый черт!
– Чего мне брехать из могилы-то, - усмехнулся Балага, - только мне виднее, всего и делов.
– Что же делать? - спросил Алексей.
– Иди к Лапшину, винись.
– А дальше?
– Поедешь в лагеря - копать.
– Это медведь поедет копать, - сказал Жмакин, - я не поеду. На мой век дураков хватит, будьте покойны.
– Это чтобы по карманам лазить? Хватит. Да какая радость-то? Все равно лагеря.
– Убегу.
– Куда?
– Сюда.
– Опять посадят.
– И опять убегу.
– Дальше Советского Союза не убежишь, вернут в лагеря и будешь работать или сдохнешь, дурак ты!
– Не буду работать.
– Почему?
– А почему ты не работал?
Балага усмехнулся:
– Зачем же мне было работать, Лешенька?
– Может, ты в комсомол вступил? - спросил Жмакин. - Или в юные пионеры? Или в октябрята? Что-то я тебя, старичок, никак не разберу...
– А чего меня разбирать, когда я шутю! - дробно засмеялся Балага. - Я, Леша, старичок веселый, болтунишка, мне с человеком посмеяться - лучше не надо удовольствия. Дай-ка, сынок, денежку мне, я и пойду...
– Сколько ж тебе дать?
– Сколько не жалко.
– Мне ничего не жалко, - вглядываясь в опухшее лицо Балаги, сказал Алексей серьезно. - Мне и тебя не жалко, а потому денег я тебе не дам. Пожрал и беги, старая холера, хватит, заработал с меня...
– Чего же я заработал, - захныкал Балага, - супу да биточки всего заработка?
Жмакин, прищурившись, глядел на Балагу.
– А ты цыпленочек, я примечаю, - сказал Балага. - Ох, сынок, допрыгаешься с твоим карактером...
– Иди! "Карактер"!
Балага пошел, прихрамывая, оглядываясь. Алексей выпил еще стопку и обогнал Балагу на лестнице: чтобы чего неожиданного не приключилось, выходить лучше было первым. И что его тянет все время черту в зубы? Впрочем, наплевать! Не попался у Нонки, не попадется и здесь! Уж если от самого Лапшина ушел на площади, от дверей розыска, - значит, не скоро его возьмут. Значит, судьба!
Балашова
Его разбудила Патрикеевна - нужны были деньги на рынок. Иван Михайлович долго ничего не понимал, потом рассердился: