Один год
Шрифт:
– Поди ты, ей-богу! Откуда у меня деньги перед получкой? Рождение праздновали, коньяки эти, черт бы их подрал...
– И не коньяки, а Василию вы давеча под предлогом его сестры сотню отвалили! - перебила Патрикеевна. - Я тоже, между прочим, не слепая.
– Между прочим, это мое дело - кому я деньги одалживаю! - вконец рассвирепел Лапшин.
Патрикеевна постояла, помолчала. Лапшин сопел, глядя в потолок.
– Я на свои куплю, - торжественным голосом произнесла Патрикеевна, только вы запомните.
Наконец она ушла. Лапшин поднялся, включил чайник и отправился под душ.
– Вставай, Васюта, - сказал он, вернувшись, - пора! Царство небесное проспишь.
И уселся пить чай. Окошкин долго охал, потягивался, даже сказал, что ночью у него "в сердце были острые перебои".
– Смотри-ка! - удивился Иван Михайлович. - А спал - хоть из пушки пали.
– Это от слабости. Ужасная у меня слабость, Иван Михайлович, прямо-таки до смешного...
– Это верно, что до смешного! - подтвердил Лапшин.
– Но на работу я пойду!
– А что, - спокойно согласился Иван Михайлович. - Конечно, можешь работать.
Окошкин ненадолго обиделся. Он думал, что Лапшин удивится его мужеству или похвалит, а тот допил чай, натянул сапоги и велел Василию поторапливаться.
– Может, машину вызовем? - томным голосом осведомился Окошкин. - Я все-таки...
Машину не вызвали.
В Управлении, едва Лапшин снял шинель, к нему в кабинет влетел Окошкин в сообщил:
– Жмакин сорвался, Иван Михайлович.
– Да что ты?
– В Ленинграде он.
– Ты думаешь? - спросил Лапшин.
– Точно! - воскликнул Окошкин. - Его брать надо.
– Ну и бери. Кстати, как там Тамаркин - дружок твой? Все в порядке?
Окошкин скис. Лапшину привели дядю Паву - степенного, очень красивого конокрада. Покашляв в ладонь, дядя Пава сел на стул и положил большие, в крупных узлах вен, руки на колени. "Такой и задавить может своими ручищами, - подумал Иван Михайлович, - только попадись на дорожке". Когда Лапшин взглянул ему в глаза, тот почтительно произнес:
– Здравия желаем, гражданин начальник.
– Здравствуйте, - ответил Лапшин. - Что имеете добавить к показаниям?
– А никаких показаниев и не было! - произнес дядя Пава лениво. Которое у вас написано - все вранье. В расстройстве был за несправедливость и наговорил невесть чего.
Злобно-лукавые его глаза внезапно погасли, сделались мутными. Он пригладил большой ладонью синие, с цыганскими кольцами, кудри и потупился.
Лапшин молча перелистывал дело Шкаденкова.
– Везде ваши подписи...
– Мало ли...
– Но это вы подписывали.
– Хотел - подписывал, не хочу - говорю, не подписывал. Плевал я на вас, гражданин начальничек.
Он с хрустом почесал седеющую бороду и значительно произнес:
– Торопиться нам некуда, куды вы меня направляете - не опоздаем. Там завсегда место найдется - хушь нынче, хушь завтра. Назад не вернут. А тут все ж в окошко взглянуть можно. Хоть и в крупную клетку небо, а все ж небо, облачка в небе плывут...
Иван Михайлович молчал. Его большое лицо потемнело. Он покашлял, еще порылся в деле, потом позвонил и велел вызвать Бочкова. Тот пришел, хромая, в дверях вынул изо рта пустой мундштук и встал смирно.
– Картина ясная, - сказал Лапшин. - Следствием установлено, что кулак Шкаденков действительно совершал налеты, уводил коней, убил колхозного конюха Мищенко. Вот в этой части - доработайте...
Он показал Бочкову лист дела.
– Ясно?
– Слушаюсь.
Вошел секретарь, строгий Павлик, и сказал, что к Лапшину "явилась" артистка Балашова Е.В. из театра, находится в бюро пропусков.
– Пропустите! - велел Иван Михайлович.
Тяжело поднявшись с кресла, он встретил Балашову у двери. Она была в той же пегой собачьей шубке, и лицо ее с мороза выглядело свежим и даже юным.
– Можно? - робко спросила она, но, заметив огромную спину дяди Павы и фигуру Бочкова, торопливо шагнула назад в приемную.
– Ничего! - сказал Лапшин. - Посидите пока.
Она послушно села на стул у двери, а он вернулся к своему креслу.
– На расстрел дело натягиваете! - сказал дядя Пава. - Верно, гражданин Бочков? Но только помучаетесь со мной, долго будете дядю Паву поминать...
Он глядел на Бочкова и на Лапшина таким острым, ничего не боящимся взглядом, что Лапшину вдруг кровь бросилась в лицо, он хлопнул ладонью по столу и велел:
– Помолчите!
– Это конечно, - согласился Шкаденков. - Отчего и не помолчать.
Дядя Пава вновь пригладил кудри, и Лапшин заметил его мгновенный взгляд, брошенный на Бочкова, - косой, летящий и ненавидящий. Бочков перехватил этот взгляд и неожиданно добродушно усмехнулся.
– Дело прошлое, - сказал он, - это вы мне в прошлом году ногу прострелили, Шкаденков?
– Боже упаси, - ответил дядя Пава. - В жизни я по людям не стрелял. И оружия огнестрельного не имел и не обучен с ним управляться. Резал, верно, ножиком, тут отпираться не стану. И вас порезал на Бересклетовом болоте, ударил, да что-то неловко, не забыли?
– Как же! - сказал Бочков. - В плечо. Да не в цвет дело вышло, Шкаденков...
– И в спину еще ударил! - облизывая красные пухлые губы, произнес дядя Пава. - Думал, грешный человек, мертвого режу, а вы, видать, живучий...
– Живучий!
– Вот я и говорю, сильно живучий. Надо было мне под ребро ударить, не сварил котелок, не сработала голова. А ежели бы под ребро - не взять вам меня. Ушел бы...
– Недалеко бы ушел, Шкаденков, у меня вокруг люди были...
– Люди? - усмехнулся дядя Пава. - Таких людей на фунт дюжина идет. Тоже - "люди"...
– Ну ладно! - сказал Лапшин. - Хватит! Вечер воспоминаний! Займитесь с ним, товарищ Бочков, вот по тому поводу, что я вам показывал.
Дядя Пава и Бочков вышли вместе, словно приятели. Катерина Васильевна поежилась и, проводив их взглядом, вопросительно сказала:
– Страшный господинчик. Живешь и не знаешь, что такое еще существует на свете...
– Бывает, существует, - словно извиняясь за Шкаденкова, ответил Лапшин.
– И этот ваш тихий Бочков сам арестовал его где-то на болоте?