Чтение онлайн

–  На сердитых воду возят, - сказал Жмакин, - шагай сюда, выпьем еще, Александр Иванович Хмелянский.

Хмеля сел к столу. Волосы его торчали смешными хохолками.

–  Итого, перековали тебя чекисты? - спросил Жмакин. - Все в порядке?

–  Все в порядке.

–  А рецидивы бывают?

–  Ничего подобного, - сказал Хмеля, - я, брат, строгий.

Он взглянул на Жмакина из-под очков и хитро улыбнулся.

–  Законники, - сказал он, - юристы.

–  И провожали из лагерей-то, - спросил Жмакин, - с оркестром?

–  С оркестром. Костюм этот дали, - добавил Хмеля, - ботинки, рубашку.

–  А здесь как же?

–  Ничего.

–  Ты за какой бригадой сидел? У Лапшина сидел?

–  Сидел.

–  А когда вернулся - был у него?

–  Нет. В кинематографе встретил.

–  И что он?

–  Подмигнул мне.

–  А еще?

–  Велел зайти. Я, конечно, зашел. "Все, спрашивает, в порядке?" - "Все в порядке", - говорю. Посмотрел мой паспорт. Спрашивает: "Балуешься?" Я говорю: "Нет, гражданин начальник, с нас довольно". - "Да, говорит, иди, Хмелянский, будь здоров". Я ему: "Слушаю, товарищ начальник, до свиданьица". А он мне: "Нет уж, говорит, Хмелянский, зачем до свидания, наши свидания, говорит, авось кончились. Будь здоров!"

–  С тем и пошел? - спросил Жмакин. Ему вдруг стало жарко до того, что он весь взмок.

–  Да, - медленно и важно сказал Хмеля, - с тем и пошел. Может, чаю хочешь? - неожиданно спросил он.

Жмакин молчал.

–  Ты ему теперь позвони, Лапшину, - сказал он погодя, - позвони, что, дескать, Лешка-Псих в Ленинграде, сорвался из лагерей. Также Жмакин и Володеев. Позвонишь?

–  Позвоню, - в упор глядя на Жмакина, сказал Хмеля.

–  Неужто позвонишь?

–  Позвоню, - отводя взгляд, повторил Хмеля.

–  За что же это, Хмеля? Чем я перед тобой провинился?

–  Передо мной ты не провинился, - с трудом сказал Хмеля, - но как же я могу? Вот, к примеру, я работаю на Бадаевских складах, на разгрузке продуктов из вагонов. И вдруг, допустим, я узнаю, дескать, подкопались и делают нападение на наше масло. Как я должен поступить?

–  Хмеля, - сказал Жмакин, - мы же с тобой в одной камере одну баланду одной ложкой жрали. Кого продаешь, Хмеля?

–  Лучше бы ты ушел от меня, Лешка, - сказал Хмеля со страданием в голосе, - ну чего тебе от меня надо?

–  А где я ночевать буду? - спросил Жмакин.

–  Где хочешь.

–  Я здесь хочу, - криво усмехаясь, сказал Жмакин, - во на той кровати.

–  Здесь нельзя.

–  Почему?

–  Не могу я жуликов пускать, - с тоской и страданием крикнул Хмеля, откуда ты взялся на мою голову? Уходи от меня...

–  Гонишь?

–  Разве я гоню...

–  Конечно, гонишь...

–  А чего ж ты мне - продаю, да легавый, да ксива...

–  Ну, раз не гонишь, я у тебя останусь на пару дней, пока квартиру не найду.

–  Нельзя у меня, - упрямо сказал Хмеля, - я говорю нельзя, значит, нельзя.

–  Да тебе же выгодней, - все так же криво улыбаясь, сказал Жмакин, напоишь меня горяченьким, я спать, а ты в автомат и Лапшину. Меня повязали, тебе благодарность - всем по семь, а тебе восемь. Четыре сбоку, ваших нет. Он скорчил гримасу, допил водку и, глумливо глядя на Хмелю, снял пальто. Для твоей выгоды остаюсь.

Хмеля смотрел на него из-под очков с выражением отчаяния в близоруких светлых глазах.

–  Уходи, - наконец сказал он.

–  Не уйду.

–  Уходи, - еще раз, уже со злобой, сказал Хмеля. - Уходи от меня.

–  Не уйду! Понравилось мне у тебя в красном уголке...

–  Это не красный уголок, - дрожащим голосом сказал Хмеля, - какие тут могут быть пересмешки...

–  А вот могут быть!

Бешенство заливало уже глаза Жмакину. Он ничего не видел. Руки его дрожали. Выдвинув плечо вперед, он пошел вдоль стены, нечаянно сшиб столик, что-то разбилось и задребезжало; он с маху ударил ладонью по фотографиям, стоявшим на этажерке, - это была старая неутолимая страсть к разрушению. И Хмеля понял, что сейчас все нажитое его потом будет изломано, разбито, исковеркано, уничтожено - будет уничтожена первая в его жизни трудом заработанная собственность - тарелки, которые он покупал, гитара, которой его премировали, красивый фаянсовый чайник с незабудками - подарок приятеля...

И, поняв все это, Хмеля схватил первое, что попалось под руку, столовый тупой нож, и сзади ножом ударил Жмакина, но нож даже не прорвал пиджака, а Жмакин обернулся, и в руке его блеснула узкая, хорошо отточенная финка.

–  Резать хочешь? - спросил он, наступая и кося зелеными глазами. - Меня резать...

Левой рукой, кулаком, он ударил Хмелю под челюсть, Хмеля шлепнулся затылком о беленую стенку и замер, потеряв очки. Его светлые близорукие и маленькие глаза наполнились слезами, он поднял ладони над головой, пытаясь защищаться, и в Жмакине вдруг что-то точно оборвалось: он понял, что с Хмелей уже нельзя драться и что это была бы не драка, а простое убийство. Матерно выругавшись, Жмакин перекрестил, по блатному обычаю, острием ножа подошву ботинка, скрипнул зубами, накинул пальто и вышел во двор. Ноги его разъезжались на обмерзшем асфальте, и ему внезапно сделалось смешно. Посвистывая, он добрался до трамвая и поехал куда глаза глядят - коротать ночь. Но эта ночь была очень плохой. Город, который мерещился ему в тайге, изменился. В нем некуда было деться, дома были сами по себе, а он сам по себе. Для чего же было так рваться сюда?

В гостях

Второе действие еще не кончилось, когда Лапшин приехал в театр. С ярко освещенной прожекторами сцены доносились беспокойные и неестественные крики, которыми всегда отличается толпа в театре, и между кулисами был виден гнедой конь, на котором сидел знакомый Лапшину актер с большой нижней челюстью, в форме белогвардейца, со сбитой на затылок фуражкой и с револьвером в руке. Немного помахав револьвером, артист выкатил глаза и два раза выстрелил, а затем стал пятить лошадь, пока она не уперлась крупом в большой ящик, стоявший за кулисами. Тогда артист сполз с нее и сказал, увидев Лапшина:

–  И на лошади уже сижу, а не слушают! Что за пьеса такая!

Двое пожарных отворили ворота на улицу и, не смущаясь клубами морозного пара, стали выталкивать коня.

–  Он на самом деле слепой, - сказал Захаров Лапшину, - я весь дрожу, когда на нем выезжаю. Авария может произойти.

Лапшину сделалось очень жарко, и он, оставив артиста, вышел в коридор покурить. У большой урны курил Ханин, приятель Лапшина.

–  А, Иван Михайлович! - сказал он, блестя очками.

–  Ты где пропадал? - спросил Лапшин.

–  На золоте был, на Алдане, - сказал Ханин, - а теперь полечу с одним дядькой в одно место.

–  В какое место?

–  Это мой секрет, - сказал Ханин.

Они помолчали, поглядели друг на друга, потом журналист подмигнул и сказал:

–  А ты любопытный. Пельмени будем варить?

–  Можно, - сказал Лапшин.

–  У меня, брат, жена умерла, - сказал Ханин.

–  Что ты говоришь, - пробормотал Лапшин.

–  Приехал, а ее уже похоронили.

Он отвернулся, поглядел в стенку и помотал красивой, немного птичьей головой. Затем сказал раздраженным голосом: