Одиночество волка
Шрифт:
Где-то он подобное когда-то слышал. И фронтовики уставились на него и долго не могли говорить.
Лишь потом она встала и сама пригласила Леху потанцевать. Танцевала она молча. И Леха молчал... Потом, когда они еще раз пошли и вальсировали, старушенция сказала:
– Если бы меня мои ребятки такой увидели!.. Упилась! Упилась!
– Вы, что ли, учительша?
– спросил Леха.
Она в знак согласия кивнула головой.
– Прошу вас, - добавила, - не надо тревожить моего приятеля. Он так много выстрадал... Он же в плену на самом деле был. И его могли сжечь в упомянутом вами крематории...
Ах, как он бесился, когда они ушли. Танцевал! Пил! Рядом оказались две девахи. Приволок их тихонько к столу тощий худой "Монах". Ему бы давно надо было набить морду. Так думал Леха. Но от битья воздержался. Вообще он постарался оставить и "Монаха", и его девиц в покое. Он увидел семью, которая пришла, видно, ужинать. Двое деток с женщиной и мужиком. Мужик стоял на террасе и курил. А она!..
Баба была люкс. Она как хотела становилась, как хотела смеялась. Она была храброй. Подняла над перилами веранды младшенькую, и даже Леха напугался.
Но мужик не напугался. Он стоял и смеялся. Может, это был пока засекреченный космонавт? А, может, полярный мореплаватель?
...Вышка - не меньше! Он заказал еще сто граммов на посошок. Он сидел бледный, трезвый и спокойный. Он вспомнил, что ему предстояло впереди. Он многого не понимал. Чего и кого он должен увозить? Какие бумаги доставать.
Он медленно встал... "Надо... Это надо сделать... Надо".
20
Баня - маленький деревянный домик, покосившийся от времени. Это сооружение ставил когда-то Вакула. Было это так давно - не упомнишь. Давно, и вроде недавно. Перед двадцать седьмым годом. Забивал тут, сделанные своими же руками, скобы навечно.
Баня. Наверное, самая демократическая баня, ибо двери в ней нараспашку, когда моются мужики. Мужики голышом кувыркаются в снегу, лезут в прорубь...
Сегодня, как раз, дверь заперта. Лохов ногой отталкивает ее. Клубами вырывается на морозный воздух пар.
В предбаннике, на мокрых и скользких деревянных лавках - Кубанцев, Валеев с синяком под глазом и еще три-четыре орла из славной кубанцевской шараги.
– Густонаселенный и некомфортабельный кусочек планеты занят славными строителями, - Маслов раздевался на ходу.
В тон ему Корней Лохов произнес:
– Ответственный бригадир, как всегда, сообразительно прикидывал, когда сдать новую баню?
– Так мы ответственность теперь держим с новым прорабом на двоих, нахально отвергает обвинения в свой адрес Кубанцев.
– Он не умеет мной руководить!
Валеев ему, конечно, преданно подхихикивает. Кося одним глазом, он подмаргивает Маслову вторым:
– Ты, учитель, знаешь? Раньше местное население за бутылку в баню загонял директор старый, Гариффулин. А мы добровольно гигиену держим. Чего, старая баня еще служит!
– Потому что человек ее делал, не тебе чета.
– Вакула, да?
– спрашивает Валеев.
– Помер, жалко.
– Знаешь, заберут его гроб, - сказал кто-то.
– Это я слыхал от Мамокова.
– Куда заберут?
– На родину. Откуда он сюда приехал.
– Он всю жизнь здесь жил.
– Мне так Мамоков сказал.
– Тот все знает.
Появляются Витька и Валерка Мехов.
Кубанцев играет им туш.
– Как? Миллион нашли?
– спрашивает он.
– Миллионерами стали или еще чуток погодите?
Витька отмалчивается, а Валерка Мехов, заголившись, тренируется в ударе с подставлением ножки.
Оттренировался. Оглядел кубанцевскую шарагу. Заметил, что его корешу Витьке некуда положить подштаники.
– А ну, Валеев, брысь под лавку. Че расселся, когда командный состав пришел?
Валеев испуганно освободил место.
– Да не суетись!
– упрашивает Валерка, снова отрабатывая удар с подставлением ножки.
– Ха-г! Хагг! Хагг!
– Анекдот знаешь насчет "не суетись"?
– спрашивает Кубанцев Витьку.
– До анекдотов ему только, - ухмыльнулся Лохов.
Валерка Мехов, отработав свои коронные удары, обращается к Волову:
– Как нами в лесу будешь руководить?
Волова, это уже все знают, вызывал директор и сказал, чтобы он подбирал людей и готовился в лес на заготовку. Сказал, по секрету вроде. Сказал, чтоб подбирал людей на свое усмотрение. А уже прибегали многие. Даже Местечкин канючил: "Поехал бы, ей богу поехал! В позапрошлом году в месяц вышло по две с половиной тыщи на одного! Дрова-то, они здесь золотые!"
– У вас миллионы закопаны. Чего вам в лес-то ехать?
– встревает в разговор Сенька Малинов, лгун и забияка.
– Везде нужен коэффициент, - назидательно говорит Кубанцев.
– Тогда бы и дрова не рубали где попало, и банька была бы к международному празднику новая...
Коэффициент! Какая словесная пошла свалка! С одной стороны недовольные кадры - то есть совхозовские, с другой - привилегированный класс, экспедиция. Нейтралы - люмпенпролетариат в лице только что подошедших Васи-разведчика и Миши Покоя.
– Ты, давай, Лохов, объясни как кандидат наук! Вы имеете к рублю плюс семьдесят пять надбавки, а мы единицу наполовину!
Кандидат наук Лохов что-то мямлит по поводу инициативы бурильщиков, годовой проходки по управлению, - она растет...
– К примеру, сколько у вас тракторист имеет?
– перебивает его Валерка Мехов.
– Если сказать, - орет Витька, - так восемьсот-девятьсот в среднем! Видал? А сколько ты, Андрюха, имеешь?
Вальки-молочницы супруг только вышел из парилки. Он разомлел, нижняя губа его довольно отвисла. Когда говорят о зарплате, Андрюха обычно проявляет сангвинический темперамент, а сейчас он тих. Мир и покой царит на его мягком дряблом лице. Он смыл свою ремонтную грязь и простил человечеству все его разногласия. Открывает китайский термос с круто заваренным чаем. Рассуждает:
– Видишь ли... Как сказать...
– Отстраняет Сенькин стакан.
– Когда зимой в район рыбку-люкс возим, на тракторе, то тогда имеем. Я, Малинов, двум своим бабам бывшим, на Большой земле которые, к примеру, тогда платил один раз по двести девяносто в месяц. Валька чуть с ума не сошла!
– Ого!
– сказал кто-то.
– А мне не жалко! Она говорит, - он мелко смеется, - на твои деньги они хахалей покупают... Хи-хи-хи! А мне не жалко. Я какое имею право, верно, на ревности, а?