Чтение онлайн

– Андрюха точно мужик не ревнивый, - говорит кто-то.

– Да потому что на Вальку-то никто и не позарится, - зло бросает Витька.

– А по мне что? В таком месте и не найдешь получше другую.
– Андрюха обиделся.
– И если бабу одеть, так на нее сразу поглядят! А здесь? Здесь где одеться?

Кто-то выскакивает в это время из парилки и бесится: "Воды холодной! Воды!"

Это поди новичок.

– Заткнись!
– советует Витька.
– Промой рыло, иди и таскай!

– Да, братцы! Чем же ее промоешь-то?

Волов берется за вёдра.

В это время Вася-разведчик и Миша Покой, успевшие уже наспех помыться, побывавшие у Кусева, идут с баяном к бане. Миша Покой впереди, важно и мудро поглядывает на этот мир, забросив, может, преждевременно руки назад. Вася-разведчик подыгрывает себе на баяне и кричит:

– Белладона, белладона!

– За калиткою смолкшего сада прозвенит и замрет бубенец, - кивнул на них Маслов, массируя свое красивое тело в плавках.

– Братцы!
– объявляет Вася-разведчик, - Галинка выходит замуж за приезжего хахаля. На свадьбе будет пиво живое!

Всеобщий восторг. Пиво не помнят здесь сто лет, поди. Только из отпуска привезешь - твое.

– Пиво будет, пиво!
– орут.

Кубанцев голый выскакивает на снег и начинает выделывать кренделя. Лицо у него, как всегда, нагловато-вызывающее. Валерка Мехов помогает ему организовывать танцы.

– Давай, Вася, задушевно говори-рассказывай!

Волов с полными ведрами стоит. Залюбовался. Потом пошел в баню.

Сережка давно занял ему место. Оттеснил даже взрослых. "Хотите купаться на дурняка? А поносите-ка, как дядя Саша!"

Пока складывает вещи, Сережка искоса поглядывает, каков квартирант есть. На картинках в истории древнего мира видал такого. Спартак! Ты дай-ка ему меч - ра-аз этого гада Валерку Мехова! А чё к Таньке лезет, женатик?

Валерка Мехов толкает Витьку, показывая на Волова:

– Во чем мужики баб берут.

Тот нахмурился:

– Чё при дитю-то болтать?

– Да он похлеще тебя знает штучки!
– залыбился Валерка.

Сережка, услуживая квартиранту, чуть не упал от спешки, наливая в его таз воды. Понимающе усмехнулся Волов, потрепав мальчишку по густым волосам. Попробовал воду.
– Холодновата больно.

– Холодновата?

Сережка сконфузился. И квартирант сразу полез на попятную.

– Ну, ты, братаня, не переживай, а?
– Вроде попросил прощения.
– Я плохой, выходит товарищ. Ты мне, видишь, услугу... А я, вместо спасибо... гляди, в претензии...

– То ничего, - выходит из положения Сережка.
– Взрослые завсегда так... Вон мамке я, дядя Саша, никогда в жисть не угодил...

– Мамка у тебя неплохая. Зря ты так.

– Она неплохая - доверчивая шибко... А ты ведь сам знаешь - простота хуже воровства.

– Так прямо и хуже!
– весело прищуривается Волов.
– А ну, дай, малый, я тебе спинку-то натру. Вот так, вот этак!

Сережка кряхтит, будто взрослый.

– Да ты гляди, какой ты мужик крепкий!

Мочалка длинная, жесткая, от бредня.

– Тут некрепкий будь - так тебя враз скрутют. Тут таких много! Сережка охает и радостно вопит.

– Что верно, брат, то верно! Но только это не метод - драться.

– Конечно, не метод. А когда некуда деться, так и не захочешь, а станешь!

– И в этом ты прав. Больно за разумность ты мне нравишься... Я тебе что-нибудь хорошее хочу сделать...

На Волова нахлынули какие-то мягкие добрые воспоминания.

– Валерку-то тогда поколоти!

– За что?

– А просто так! Гляди, они тебя как подкараулят, поймают - отутюжат. Ты у них еще не кушал красной каши.

– Небось, не отутюжат...

Много дней бегал в лес и из лесу. За дровами - туда, порожняком назад. Бегало восемь упряжек. От бригады Хатанзея-старика три дня бегала со своей лучшей упряжкой Наташа. Она легко справлялась с мужской работой.

Эти поездки ему казались самыми удачными. Все как-то ладилось, все шло будто по маслу - нагружали досхочу, в первый раз управились за сутки, и во второй раз... Вожак косил влажным глазом на Волова, признавая в нем старого знакомого. Наташа дорогой пела. Пурга заметала слова, крутила их в небе, уносила далеко, и не было слышно слов, которые так хотелось ему услышать.

После второй ходки решили сутки отдохнуть.

Наташа жила у Масловых. Видел, как из трубы дома сыплет на снег дым. Дым пах так сладко, как пахнут волосы любимой. Перед сном долго стоял у окна и глядел в ту сторону, откуда падает этот дым. Было холодно ногам, они у него посинели, но он не уходил от окна. Долго лежал на постели, сон не приходил.

Наконец, стал засыпать, умиротворенно думая обо всем на свете: о дровах, оленях, нартах. Ее, Наташу, он гнал от себя: слишком много сил забирала она в последнее время. Ему было приятно думать о ней, но когда он так много думал, открывалась его простая, довольно скучная жизнь, сам он открывался себе, и он видел разное в своих отношениях с женщинами. Времени разбираться во всем у него не было, он отгонял от себя Наташу и ни разу не был с ней наедине даже в мыслях. Еще он чувствовал, когда думал о ней, что-то висит над ним, какая-то тень, и ему казалось: это тень Нади, любившей Арефьева и не любившей, наверное, его. Тень отвергнутой его любви. А может, не отвергнутой? Может, его ждет она? Он вспомнил о ней, Наде, с болью. Тоска ложилась в нем маленьким комочком. Он пытался понять, что заставляет его беспокоиться... Но потом думал о Наташе.

Ему во сне показалось, что кто-то к нему подкрадывается, и он узнал Таню - дочь Маши-хозяйки. Удивленно открыл глаза. Таня стояла перед ним стройная, трепетно-беспокойная. Цвет ее лица был только для красок художников: то бледный, то зеленый, то голубой.

– Вы поймете, что она плохая, - прошептала Таня.
– Обязательно поймете! Ну, скажите, скажите, пожалуйста! Может ли быть так? Если женщина любит, если она очень ждет, разве она скажет так: "Если бы мне достался не ленивый медведь, а старый олень, я бы не прибежала к нему!" Разве бывает такая любовь? Бегут к любви без оглядки, кто бы там другой на пути ни стоял! Бегут потому, что не бежать нельзя!

Скулы его свело, и ему трудно было говорить. Однако он сказал, как бы сказал Маслов:

– У тебя, девочка, много вымысла, грез, воображения. Но каждый ведь любит по-своему. Один говорит много, другой любит молча.

– Нет, нет! Я знаю, я чувствую! Я слышала. Как она говорила, слышала...

– Я очень ценю твою заботу, - отвечает он медленно.
– Ты, может, самая примерная ученица по литературе, ты самая чистая девочка на свете. Но не кажется ли тебе, что и другие могут быть такими? Чистыми, искренними, любящими!