Одиночество волка
Шрифт:
Маша-хозяйка потупилась, перебивая Вальку-молочницу:
– Братишку, скажем, твоего, Алексан Тимофеич... Мы ему подмогу устроить завсегда можем... Я что говорю?
– Она оглянулась, как бы ища поддержки.
– С деньгами!.. Хи, ты милая моя! С деньгами-то и теперь мы всех плясать перед собой заставим... Нам не надо, чтобы из последних сил вырабатывался!
Вышел из-за стола, и Маша-хозяйка приумолкла на полуслове:
– Не обижаюсь я на вас, Мария Афанасьевна, - сказал.
– Может, и в самом деле жизнь ваша так сложилась, что теперь вам надо мужика покупать за большие свои деньги...
– Уж что большие, то большие, - не поняла Валька-молочница.
– И вам, и детям хватит...
Осуждающе остановил:
– А тебя я тоже не понимаю! Думал, когда кричала на могильников, сердце у тебя! А ты - такое же тоже! Да ежели, что бы у меня в душе было бы, ничто не остановило бы! Отчим у нас... тоже поднимал... Мать на десять лет его старше!
И хлопнул дверью. На дворе пуржит. Метет белая поземка. Бело-бело в черном дне. Куда идти? Пошел куда-то.
Навстречу человек.
– Здравствуй!
– говорит Волову.
– Ты кто?
– спрашивает Волов.
– А я рядом живу с Хатанзеевым, - говорит человек.
– Ты не уехал на Большую землю? Хорошо!
– Довези до Хатанзеева.
– А давай хушь тебя и в Салехард. Давай, хушь на Луну!
Прикатили. Старуха шепчет: "В армии был Васька - нишего не учился! Невестка прямо глаза пялит. Тюлень сын! Русский одной рукой хорей поднимает, через пять нарт прыгает"...
Старик вымолвил:
– Не зуди, старуха! И так тошно без тебя!
Догадался бы, шепчет старуха, не приехал бы! В доме не тесно, в чуме не тесно: стыдно - наша невестка за мужиком сама побежит...
Ой, бида, бида! Ой, бида!
Был Сашка - бида. Уехал - бида. Приехал - бида!
Так шепчет старуха.
19
Пили они уже мирно. Даже два раза обнялись. Большерукий, которому Леха врезал тогда в лобешник, оказалось, жив, здоров. Он пах одеколоном не то "Красная Москва", не то "Шипр". А справа примостился парень с жидковатой бородкой, худой и похож на монаха из какого-то кино - Леха, убей, вспомнить не мог. И во сне, поди, держит в руке портфель типа брезентовых мешков инкассаторов. Чуть поодаль, в сторонке, приглядываясь к ним, старик с усиками. Глаза - точно сверлят. Должен быть еще кто-то, но не пришел - наверное, забурился.
Лобастик сказал "Монаху":
– Оставьте нас вдвоем.
И когда "Монах" вышел, долго глядел на Леху.
– Ну, видишь, как все вышло. Ты к своему Козлу, а дверца - хлоп, и наш ты снова.
Вышло, действительно, глупо. Уже в руках был Козел, душа из него вон. И тут - бац, попался!
– Считай, я тебя простил. Впредь дурить будешь... Ты знаешь - за тобой уже убийство. За это время вертолетчик погиб. Вышка, брат, хуже, чем выполнить нашу просьбу.
– Откуда ты узнал, что сюда приду?
– А меньше рассказывай. Ты говорил в тюрьме Сватову, к примеру, что на ком-то должок висит? Говорил. Да, впрочем, об этом и другие знают.
– Я думал тогда, в землянке, что ты лягавый. А ты такая сволочь, такая сволочь!.. Не знаю, как сказать... Все знаешь, все...
– Я шел, когда... после тебя... Так искали этого вертолетчика. Тебе повезло. Пурга в тот вечер началась. Такой снегопад был - все укрыло. До весны, следовательно, и похоронился твой Кожевников. Зачем ты его, я не пойму?
– Вот как шьете дело! А факты, доказательства?
– Он за Машей твоей ухаживал в последнее время.
– Про Машу никто не знает.
– И про Козла - тоже? Ай-яй-яй, Леха! Наивняк!
– С летчиками, выходит, знакомы?
– Не только с ними знакомы. Деньги, деньги, Леха! Они открывают все двери. Так что давай, впрягайся. Пятнадцать кусков даром не дают.
– А этот, "Монах", - помощник?
– Хилый больно?
– Догадался.
– Зато умный. Собственно, тебе это ничего не говорит. А в деле такой нужен. Только предупреждаю - волос с него упадет, ты... закаешься обижать младенцев!
– Север - не для таких.
– Перед этим, Леха, придется сделать тебе кое-что с твоей, извини, мордой. Для неузнаваемости.
– А все это?
– показал на руки, где шли выколки.
– Как?
– Холодно, милый, сейчас. Носи перчатки.
– И все-таки за "Монаха" я не ручаюсь.
– Это уже разговор. Его, как собственного любимого брата, будешь хранить. И слушаться будешь его.
– Не верю я вам... Кому нужны бумаги, о которых толкуете?
– Ты вообще никому и ничему не веришь. Зачем, собственно, ты живешь? Козлу на хвост наступить? И все? Чем быстрее ты все сделаешь и чем скорее тебя здесь не будет, тем лучше и для тебя, и для всех.
– Лишнего я вам делать не буду. А если буду, не за такие башли. Все. И запомни. Будешь со мной так говорить... Запомни!
– Не пугай. Собирайся и валяй... Ты видел старика? Ты ему очень не понравился. Мы можем переиграть и сдать тебя. Кожевникова могут откопать.
– Ладно, приперли.
– Леха ощерился.
– Мастаки, тоже мне.
– Сорвется - будешь пенять на себя.
Ах, Маша, Маша! Знала бы, в какой беде ее Леха!
В тот вечер из своей конуры впервые выпустили его на волю. Сказали, чтобы погулял, освоился. Чтобы привыкал, одним словом, к свободе. Он побрился, надел серый костюм под белую нейлоновую рубаху.
Город он знал. Город Козла. Дело в том, что здесь, на сборном, и началась неприязнь к Козлу. Уж слишком перло из него все это довольство. Не клумак, - а рог изобилия. Сержанты, сопровождавшие их, тоже вились около Козла. Леха с братанами новыми скрипел от натуги - они уже давно пропили все, что взяли с собой.
Город разросся, кругом теперь были многоэтажные дома, набережную заковали в бетон в том месте, где их сажали на Мошку-катер. Появились какие-то мосточки, мостки, тротуары. Берег усеяли бухточки, пристани, ларьки. Магазин громадный вырос через дорогу. Завернуть к Козлу!
Но лишь попытался - Монах тут как тут.
Перешел два мостика и мост, на выходе его обогнала электричка. Пронеслась весело, спеша по своим делам. На ней Козел тогда и прибежал с красными сопельками и в одном исподнем. Сесть в эту электричку, махнуть от всех, запутать-запутать следы... Не от одного уходил! Сами под статью подводят... Вы в стороне, а я...
Но только так подумал, сразу же увидел опять того худого с вечным своим брезентяком.
"Боятся, чтобы не испарился!"